— Что?
Вот теперь я поняла: он действительно не знал.
Или не хотел знать настолько упорно, что знание не могло пробиться.
— Она сказала: “Он не должен был прийти. Брат.”
Рейнар стоял неподвижно.
Только рука на спинке кресла сжалась так, что дерево тихо хрустнуло.
— Элиана была близка с Дарреном, — сказал он через паузу. — Он часто приезжал. После её смерти… он требовал расследования.
— И вы позволили?
— Да.
— Что он нашёл?
— Ничего. Пожар уничтожил следы.
Я не стала говорить, что пожары редко уничтожают только то, что удобно.
Он и сам это слышал в моей тишине.
— Даррен Сорель прибудет завтра, — сказал Рейнар.
Холод прошёл по спине.
— Завтра?
— Он уже был в пути, когда… — Рейнар замолчал. — Его пригласили на совет по поставкам южного зерна. Я не отменил визит.
— Красивый чужой, — прошептала я.
— Что?
— Горошина сказал, что придёт красивый чужой. С духами и гнилым серебром.
Рейнар смотрел на меня странно.
— Дух кладовой говорил с вами о Даррене?
— Он не назвал имени.
— Но вы решили, что это он?
— Пока в этом доме все странные предупреждения оказываются полезнее нормальных объяснений.
Он прошёлся по комнате. Один раз. Другой. Словно клетка была слишком мала для зверя под кожей.
— Вы будете держаться от него подальше.
Я закрыла глаза.
— Только не снова.
— Лиара.
— Рейнар. Вы можете не верить мне, но перестаньте разговаривать так, будто я табурет, который нужно переставить в безопасный угол.
— Даррен не табурет. Он опасен.
— Поэтому вы опять ничего мне не скажете?
— Я говорю: он опасен.
— Это не объяснение. Это табличка на двери.
Он остановился.
— Даррен любил сестру.
— И?
— Люди, которые любят мёртвых, иногда ненавидят живых за то, что те заняли воздух рядом.
Вот это я поняла.
Слишком хорошо.
— Я не занимала её воздух.
— Для него — заняли.
Я смотрела на него снизу вверх и вдруг увидела, как сильно он не хочет завтрашнего дня. Не из-за политики, не из-за зерна, не из-за приличий. Из-за того, что появление Даррена снова внесёт Элиану в комнаты не портретом, не шёпотом, а живым голосом человека, который имеет право скорбеть.
Право — и, возможно, причину лгать.
— Вы боитесь его? — спросила я.
Рейнар медленно повернул голову.
— Нет.
Ответ был слишком быстрым.
— Хорошо. Тогда чего?
Он усмехнулся без радости.
— Вашей привычки задавать вопросы при людях, которые умеют отвечать ядом.
— Я постараюсь не пить из его рук.
— Кто вам это сказал?
— Горошина.
— Мне начинает казаться, что в этом доме только я не получаю полезных советов от кладовой пыли.
— Попробуйте сахар.
На этот раз он почти улыбнулся.
Но улыбка тут же исчезла.
— Лиара, — сказал он тише. — Завтра будет неприятно.
— Мой брак начался с подмены у алтаря. Меня сложно удивить.
— Не испытывайте судьбу.
— Я больше испытываю людей. Судьба сама приходит.
Он долго смотрел на меня. Потом взял со стола мазь, развернул ткань. Внутри оказалась маленькая зелёная баночка.
— Дайте руку.
Я должна была сказать, что справлюсь сама.
Разумеется.
Но почему-то протянула ладонь.
Рейнар сел на край кресла напротив и осторожно взял мои пальцы. Его руки были тёплыми. Уверенными. Слишком бережными для мужчины, который днём готов был выставить меня из оранжереи приказом.
Он нанес мазь тонким слоем.
Сначала обожгло холодом, потом стало легче.
Я смотрела не на мазь. На его склонённую голову. На тёмные пряди у виска. На рубец, уходящий под ворот рубашки. На линию губ, сейчас сжатых не гневом, а сосредоточенностью.
— Вы всем жёнам сами мажете руки после запретных оранжерей? — спросила я, чтобы не молчать слишком живо.
Он замер.
Вот уж умница, Лиара.
Я открыла рот, чтобы извиниться, но он сказал:
— Нет.
И продолжил.
Одно слово.
А в комнате стало столько прошлого, что я едва могла дышать.
— Простите, — сказала я.
— За вопрос?
— За то, как прозвучало.
Он отпустил одну руку и взял вторую.
— Элиана не входила в оранжерею с разрешения.
— Как и я.
— Вы не похожи.
Не знаю, почему от этих слов стало больно и легче одновременно.
— На неё?
— Да.
— Это хорошо или плохо?
Рейнар нанес мазь на мои пальцы, медленно, почти невесомо.
— Я ещё не решил.
— Очень лестно.
— Вы хотели честно.
— Я хотела вежливо.
— У меня плохо с этим.
— Заметила.
Он поднял глаза.
И на миг между нами исчезли оранжерея, Даррен, Элиана, кольцо, ключи, проклятие. Осталась только моя рука в его ладони и тишина, которая уже не была холодной.
Потом он отпустил меня.
— Спите. Завтра не выходите к завтраку, если будет слабость.
— Нет.
— Это не приказ.
— Тем более нет.
Он встал.
— Я так и думал.
— Тогда зачем сказали?
— Иногда я говорю разумные вещи, даже если знаю, что их не послушают.
У двери он остановился.
— Лиара.
— Да?
— При Даррене не упоминайте о том, что видели в оранжерее.
— Почему?
— Потому что если он виновен, вы станете для него угрозой. Если не виновен — вы станете для него оскорблением. Оба варианта плохие.
— А для вас?
— Что для меня?
— Чем я стану для вас, если продолжу искать правду?
Он молчал так долго, что я подумала — не ответит.
Потом сказал:
— Не знаю.
И ушёл.
Утро пришло с шумом.
Не таким, как обычно. В Грейнхольме с утра всегда что-то скрипело, звякало, шуршало, тихо ругалось голосом Марты. Но сегодня замок гудел. Люди бегали быстрее, говорили громче, двери хлопали чаще. Даже восточное крыло, обычно забытое всеми, проснулось раньше.
Даррен Сорель прибыл до полудня.
Я узнала это не от Сивки, не от Пинны и даже не от Горошины.
От замка.
В тот миг, когда его карета пересекла мост, камин в моей комнате зашипел и плюнул зелёной искрой прямо в блюдце. Серебряная ложка, забытая на столе после завтрака, потемнела полностью. А где-то в глубине стен прошёл такой тонкий треск, будто дом стиснул зубы.
Сивка, застёгивавшая мне платье, замерла.
— Приехал, — сказала она.
— Да.
— Может, всё-таки не пойдёте?
— Пойду.
— У вас вчера жар был.
— Сегодня у меня злость.
— Жар безопаснее.
Я посмотрела в зеркало.
Платье выбрала тёмно-зелёное. Не самое нарядное — у меня и нарядных-то толком не было. Но это сидело хорошо, подчёркивало талию, оттеняло глаза и не выглядело так, будто его до меня носила Нерис. Волосы Сивка уложила в низкий узел, закрепив медными шпильками. На шею я надела свой кулон-ключ.
— Как я выгляжу?
Сивка посмотрела внимательно.
— Не как ненужная.
Горло сжалось.
— Спасибо.
— И не как первая леди, — добавила она торопливо. — То есть я не это… Я хотела сказать…
— Я поняла.
— Вы как вы, миледи.
Вот это, пожалуй, было лучше всех комплиментов.
Даррена Сореля принимали в малой гостиной у главного зала.
Я вошла не первой. Специально задержалась на несколько минут, чтобы не выглядеть девочкой, которую привели показать гостю. Когда появилась в дверях, разговор уже шёл.
Даррен стоял у камина.
Горошина был прав: красивый.
Не такой, как Рейнар. В Рейнаре красота была северной, опасной, с острыми краями. Даррен же был красив мягко и безупречно: светлые волосы, изящное лицо, серые глаза с печалью, которую он наверняка умел включать к месту. Одет в тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой. На пальце — кольцо с гербом Сорелей. От него пахло дорогими духами: белые цветы, холодная мята и что-то металлическое под ними.
Гнилое серебро.
У камина стояли Рейнар, Кайр Норн и леди Асмера в кресле у окна. Орин держался у двери. Когда я вошла, все повернулись.
