— Я думала, он вас сожжёт, — прошептала Сивка мне в плечо.
— Я тоже рассматривала такой исход.
— Не смешно.
— Согласна. Но иначе я начну трястись, а это испортит впечатление.
Она отстранилась, вытерла глаза рукавом, тут же спохватилась и покраснела.
— Простите, миледи.
— За что?
— За рукав.
— Я никому не скажу.
Орин вышел из оранжереи последним. В дверях на миг обернулся туда, где остался Рейнар. Потом тихо прикрыл створку, хотя она висела криво после драконьего удара.
— Леди Лиара, — сказал он.
— Капитан.
Он оглядел меня внимательным взглядом. Не грубым, не любопытным — военным. Так смотрят, проверяя, не ранена ли.
— Вам лучше отдохнуть.
— Все в этом доме предлагают мне отдых после того, как я узнаю что-нибудь важное.
— Поверьте, я предлагаю его не из любви к традициям.
— А из чего?
Он чуть усмехнулся, но глаза остались серьёзными.
— Из опыта. Лорд сейчас похож на человека, который либо начнёт думать, либо ломать стены. Когда он думает, всем лучше не мешать. Когда ломает стены — тем более.
Я посмотрела на закрытую дверь оранжереи.
За ней было тихо.
— Он не будет ломать.
— Вы очень уверены для женщины, которая знает его второй день.
— Я не уверена. Просто он слишком устал, чтобы ломать то, что ещё может дать ответы.
Орин задумчиво прищурился.
— Вы опасная женщина, леди Лиара.
— Потому что вошла в оранжерею?
— Потому что смотрите на нашего дракона так, будто он не страшный.
Я не сразу ответила.
— Он страшный.
— Но?
Я вспомнила его руку, зависшую над плечом Тави. Как он не коснулся мальчика, потому что боялся сделать хуже. Вспомнила, как он ел хлеб на кухне, будто признавал поражение перед караваем. Вспомнила его лицо, когда на мёртвой ветке появился лист.
— Но не только.
Орин кивнул так, будто именно это и хотел услышать.
— Вот это обычно и губит людей.
Я хотела спросить, кого именно уже погубило, но он сделал шаг назад и сказал громче:
— Сивка, проводи леди в покои. И без приключений по дороге.
— Да, капитан.
— Я слышу в твоём голосе неуверенность.
— Потому что миледи сама решает, где приключения.
— Логично.
Мы ушли.
Восточное крыло встретило меня почти ласково. В камине вспыхнул огонь, едва я переступила порог. На блюдце у очага лежала ложка.
Обычная деревянная ложка.
Я посмотрела на неё.
— Это подарок или угроза?
Из щели у полки для дров донеслось недовольное сопение.
Горошина высунул нос.
— Красивую не дам. Эта треснутая.
— Очень щедро.
— Лист вырос?
Сивка ахнула:
— Ты откуда знаешь?
Дух кладовой посмотрел на неё с презрением человека, которому задали вопрос ниже его достоинства.
— Дом знает. Пол знает. Мука знает. Даже тупая солонка знает.
Я устало села в кресло.
— Да. Лист вырос.
Горошина замер. Его янтарные глаза стали круглее.
— Тогда скоро придёт чужой.
— Какой чужой?
Он втянул голову в плечи.
— Красивый. Пахнет духами и гнилым серебром. Улыбается зубами.
— Кто?
Горошина уже пятился обратно в щель.
— Не брать сладкое из его рук. Не пить, если наливает. Не верить, если плачет.
— Горошина.
— Нет меня.
И исчез.
Я посмотрела на Сивку.
Она выглядела так, будто хотела немедленно залезть в шкаф и переждать жизнь там.
— Красивый чужой, — сказала она. — Это плохо.
— В этом доме есть хорошие предсказания?
— Однажды госпожа Марта сказала, что капуста не испортится до зимы. Не испортилась.
— Утешительно.
К вечеру у меня поднялась температура.
Не сильная, но противная. Лоб стал горячим, руки холодными, в костях поселилась усталость. Сивка позвала Марту, Марта пришла с таким лицом, будто лично собиралась отругать болезнь.
— Доигрались, — сказала она, ставя на стол миску с отваром.
— Если это сонник, я вылью в камин.
— Если бы я хотела вас усыпить, миледи, я бы не травы портила, а стукнула сковородой. Пейте.
Я понюхала.
Тимьян, малина, горькая кора, щепотка соли. Ничего опасного.
— Спасибо.
— Не благодарите. Вы мне нужны живой. Мёртвые хозяйство не поднимают, только по ночам шляются и людей пугают.
Сивка побледнела.
— Госпожа Марта!
— Что? Я правду говорю.
Марта потрогала мой лоб, нахмурилась.
— Перетянули вы что-то из дерева. Зря голыми руками полезли.
— Надо было в перчатках?
— Надо было вообще не лезть.
— Это мне уже говорили.
— И правильно говорили. Но раз вы всё равно полезли, ешьте. Там суп.
— Я не голодна.
— А я не спрашивала о ваших чувствах к супу.
Она поставила передо мной тарелку.
В супе плавали кусочки курицы, морковь, зелень и маленькие клёцки. Пахло так, что организм предал меня сразу.
— Вы жестокая женщина, Марта.
— Я практичная. Жестокой я стану, если вы оставите клёцки.
Я съела почти всё.
После отвара меня разморило. Сивка поправила подушку, Марта буркнула, чтобы я не вставала до утра, и обе вышли, оставив у камина свечу.
Уснуть не получилось.
В голове снова и снова вспыхивал маленький зелёный лист.
Он не давал покоя. Не как победа. Скорее как вопрос.
Почему оранжерея ответила мне? Потому что я пришла с ключом? Потому что Горошина меня впустил? Потому что Элиана сама хотела быть услышанной? Или потому, что Грейнхольм, как и все больные дома, тянулся к любым тёплым рукам, даже если эти руки не знали, смогут ли помочь?
Ближе к ночи в дверь постучали.
Я села, натянув плед на плечи.
— Войдите.
Дверь открылась.
На пороге стоял Рейнар.
Я почему-то сразу поняла: он не спал. Не переодевался. Только снял камзол и остался в тёмной рубашке, расстёгнутой у горла. Волосы чуть растрепались, под глазами залегли тени. В руке он держал что-то, завёрнутое в белую ткань.
— Вам нездоровится, — сказал он.
Не вопрос.
— В Грейнхольме новости ходят быстрее людей.
— Марта прислала мне отчёт.
— Марта прислала вам угрозу, что сварит меня в супе, если я умру?
Он посмотрел на меня.
И вдруг, едва заметно, устало усмехнулся.
Это было так неожиданно, что я едва не забыла, что сержусь.
— Почти, — сказал он. — Она написала: “Листья листьями, а девка горит”.
— Поэтично.
— Для Марты — почти нежно.
Он вошёл, закрыл дверь и остановился на расстоянии нескольких шагов. Будто комната принадлежала мне настолько, что даже он не хотел пересекать границу без разрешения.
Странно.
Приятно.
Опасно.
— Что у вас? — спросила я, кивнув на свёрток.
Рейнар посмотрел на ткань, словно сам вспомнил, зачем пришёл.
— Мазь. После контакта с сердцевинной магией могут болеть руки.
Я только теперь заметила, что пальцы действительно ноют. Под ногтями проступили едва заметные зелёные полоски, как следы травы.
— Вы сами принесли?
— Да.
— Не доверили Сивке?
— Это драконья мазь. Она обожгла бы её.
Он подошёл ближе и положил свёрток на столик.
— Нанесите перед сном.
— Спасибо.
Слово вышло тихим.
Он кивнул, но не ушёл.
Я ждала.
Он смотрел на камин.
Пламя вело себя подозрительно прилично.
— Лист остался, — сказал Рейнар.
У меня сжалось сердце.
— Не исчез?
— Нет.
— Это хорошо.
— Это опасно.
— У вас всё хорошее сначала опасно?
Он перевёл взгляд на меня.
— В моей жизни — да.
Слова прозвучали без жалости к себе. И оттого стало грустнее.
Я подалась вперёд, плед соскользнул с плеча.
— Рейнар, я видела её.
Он не спросил кого.
Лицо сразу закрылось.
— Нет.
— Да.
— Оранжерея показывает то, чего человек боится увидеть.
— Тогда почему она говорила о брате?
Его глаза резко потемнели.
