За ней оказалась дверь.
Высокая, узкая, из тёмного дерева, укреплённая полосами металла. На металле виднелись следы огня. Не свежие. Но глубокие. Будто когда-то пламя лизало дверь, пыталось пройти внутрь или вырваться наружу.
Замочная скважина была в форме листа.
Я подняла ключ.
Он лёг в замок так легко, словно возвращался домой.
Перед тем как повернуть, я остановилась.
Вспомнила Рейнара у кухни. Его голос: “Не входите в северное крыло. Не трогайте то, что осталось от моей первой жены.”
Вспомнила Тави и его одно слово: “Видел.”
Вспомнила портрет Элианы. Пустую руку без кольца. Плечи женщины, которой было холодно даже в красках.
— Прости, — сказала я, сама не зная кому.
И повернула ключ.
Замок не щёлкнул.
Он вздохнул.
Дверь открылась внутрь.
Оранжерея встретила меня холодом и запахом мёртвого сада.
Когда-то это место, наверное, было прекрасным. Стеклянные стены уходили высоко вверх, к сводчатой крыше, через которую просачивался лунный свет. Каменные дорожки расходились между клумбами, сухими фонтанами и заросшими кадками. Металлические опоры, тонкие и изящные, поднимались к потолку, словно рёбра огромной птицы. Вдоль стен стояли скамьи, столики для рассады, пустые горшки.
Но всё живое здесь почернело.
Лозы обвивали колонны плотными узлами. Листья на них были не зелёные, а тёмные, почти синие, сухие по краям. Цветы висели головками вниз, превращённые в хрупкие тени самих себя. В кадках торчали голые стебли. Земля растрескалась, но местами блестела влажно, будто под ней что-то дышало.
И в центре стояло дерево.
То самое.
Из сна.
Высокое, чёрное, с ветвями, которые почти касались стеклянной крыши. Ствол был покрыт глубокими трещинами. В них едва теплился изумрудный свет. У корней лежали опавшие листья, скрученные, как обгоревшие ладони.
Я сделала шаг.
Стекло под крышей тихо зазвенело.
Не от ветра.
От моего присутствия.
— Я пришла не вредить, — сказала я.
Оранжерея молчала.
Я прошла дальше.
Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Воздух был густым. Словно я входила не в комнату, а в воспоминание, которое не хотело пускать живых. На коже выступили мурашки. Ключ в руке стал холодным.
У первой клумбы я остановилась.
На земле валялась старая перчатка. Женская. Светлая, почти истлевшая. Я не стала трогать. Просто присела рядом.
Перчатка лежала так, будто её уронили в спешке.
Чуть дальше — осколок зелёного стекла. Потом засохшая лента. Потом маленькая фарфоровая табличка с названием растения: “лунная вербена”. Растения давно не было. Только табличка упрямо хранила имя.
Как портрет хранил лицо Элианы.
Я подошла к дереву.
Чем ближе, тем сильнее болела грудь. Не моя боль. Чужая. Старая. Вязкая. Такая, которая слишком долго пролежала под закрытой дверью и стала частью воздуха.
У корней дерева стояла каменная чаша. В ней не было воды. Только пепел и что-то маленькое, похожее на расплавленный кусочек изумруда.
Я протянула руку.
— Не трогай.
Голос прозвучал за спиной.
Я резко обернулась.
Там никого не было.
Только чёрные лозы дрогнули у стены.
— Кто здесь?
Тишина.
Я сжала мешочек соли в кармане. Сердце билось глупо и громко.
— Элиана?
Стекло над головой звякнуло.
Из глубины оранжереи донёсся шорох. По полу покатился сухой лист, хотя ветра не было. Он остановился у моих ног. На его поверхности проступили тонкие прожилки, зелёные, светящиеся.
Я наклонилась.
На листе медленно появились слова.
Не чернилами.
Светом.
“Не отдавай сердце.”
Я не успела понять.
Потому что за моей спиной хлопнула дверь.
Не сильно. Но окончательно.
Я бросилась к выходу.
Дверь была закрыта.
Ключ остался в замке снаружи.
— Нет, — прошептала я.
Дёрнула ручку. Раз. Другой.
Бесполезно.
Оранжерея вокруг стала темнее. Лозы зашевелились. Медленно, лениво, как змеи после долгого сна. Где-то в центре дерева вспыхнул зелёный огонь — слабый, больной.
— Я не враг, — сказала я уже громче. — Слышишь? Я не враг.
Лозы ползли по камню.
Одна коснулась подола моего платья.
Я отступила, высыпала соль перед собой тонкой линией. Лоза дёрнулась, будто обожглась, и замерла. Но остальные продолжали двигаться.
— Прекрасно, — выдохнула я. — Теперь я ссорюсь с садом.
Из-за дерева раздался тихий смех.
Женский.
Не злой.
Сломанный.
— Ты тоже думала, что сможешь всё починить?
Я медленно повернулась.
У ствола стояла Элиана.
Или то, что оранжерея помнила как Элиану.
Полупрозрачная, светлая, с зелёным огнём внутри груди. В том самом платье, что на портрете, только подол его был обуглен, а рукава испачканы землёй. Лица я почти не видела: черты расплывались, будто кто-то смотрел на неё через воду. Но пустой палец без кольца был отчётливым.
— Я не знаю, что смогу, — сказала я. — Пока только понимаю, что все вокруг очень стараются, чтобы я ничего не узнала.
— Умная, — прошептала она. — Умные дольше боятся.
— Чего ты боялась?
Элиана подняла голову.
Вместо глаз — два слабых зелёных огонька.
— Быть плохой женой. Плохой дочерью. Плохой леди. Плохой хозяйкой. А потом поняла, что хуже всего — быть хорошей для тех, кто кормится твоим страхом.
Лозы остановились.
Я не дышала.
— Кто кормился?
Она открыла рот, но из него вырвался не ответ, а дым.
Дерево за её спиной затрещало.
Элиана схватилась за грудь. Зелёный огонь внутри неё вспыхнул ярче, болезненнее.
— Он не должен был прийти, — прошептала она.
— Кто?
— Брат.
Даррен Сорель.
Имени она не сказала, но оно само встало между нами, как тень.
— Он был здесь в ночь пожара?
Элиана сделала шаг ко мне.
Лозы снова задвигались, но теперь не к моим ногам, а вокруг неё, будто пытались удержать.
— Ключ… я бросила ключ… мальчик видел… Рейнар кричал… стекло пело…
Она говорила обрывками, и каждый обрывок резал воздух.
— Элиана, послушай. Ты умерла здесь?
Она замерла.
Потом улыбнулась.
Улыбка была такой печальной, что мне стало холодно глубже костей.
— Что значит умереть, если дом не отпускает последнюю мысль?
Дверь за моей спиной вдруг содрогнулась.
Раздался удар.
Потом второй.
— Лиара!
Голос Рейнара.
Оранжерея вздрогнула.
Элиана отступила от меня так резко, будто голос мужа обжёг сильнее огня.
— Нет, — прошептала она. — Не сейчас. Он снова закроет. Он всегда закрывает.
— Он не знает правды.
— Он не хочет знать.
— Это не одно и то же.
— Для мёртвых — одно.
Ещё удар.
Дверь треснула.
— Лиара! Отойдите!
Я крикнула:
— Не ломайте дверь! Ключ снаружи!
— Отойдите от двери!
Потрясающе. Даже спасая, он умудрялся отдавать приказы.
Я отступила.
В следующий миг дверь вспыхнула зелёным пламенем. Не сгорела — распахнулась так, будто её выбили изнутри дыханием дракона. В оранжерею ворвался жар, свет и Рейнар.
Не полностью человек.
Не полностью дракон.
На его руках темнела чешуя, глаза горели изумрудом, за спиной на миг проступила тень огромных крыльев. Он был страшен. Красив. И так зол, что воздух вокруг него дрожал.
— Выйдите, — сказал он.
Я даже растерялась.
— Что?
— Немедленно.
— Нет.
За его спиной стояли Орин и двое стражников. Чуть дальше, в коридоре, мелькнуло испуганное лицо Сивки. Кто-то, видимо, всё-таки заметил мою прогулку.
Рейнар шагнул ко мне.
Лозы на полу отпрянули от него, будто боялись.
— Я запретил вам входить сюда.
— А я нашла ключ не в вашей руке.
— Лиара.
— Не надо произносить моё имя так, будто это преступление.
Его взгляд метнулся к дереву.
К месту, где только что стояла Элиана.
