Смола на ножке застыла. Игрушка держалась крепко. Выжженные слова снизу снова потемнели, но не исчезли.
“Она не умерла в огне.”
— Тогда где? — прошептала я.
В стене щёлкнуло.
Я подняла голову.
Камин горел ровно. Окно было закрыто. Штора неподвижна.
На блюдце у очага крошка исчезла.
А рядом с ним лежал ключ.
Маленький.
Старый.
Не тот, что открывает сундуки или кладовые двери. Длинный стержень, резная головка в форме листа, потемневший металл, а в середине — крошечная изумрудная прожилка, будто в железе застыла зелёная молния.
Я не сразу взяла его.
Сердце стучало слишком громко.
Из темноты у камина послышалось еле слышное сопение.
Горошина сидел в щели между камнем и полкой для дров. Маленький, пыльный, недовольный до кончиков своей лохматой шерсти.
— Нет ключа, — сказал он.
Я посмотрела на ключ.
Потом на него.
— Конечно. Совсем нет.
— Не брала. Не давала. Сам пришёл.
— Разумеется.
Он шмыгнул носом.
— Белая леди плакала. Ключ пел. Все боялись. Горошина спрятал. Горошина хорошо хранит.
Я говорила очень тихо, чтобы не спугнуть:
— Что он открывает?
Дух кладовой сжался.
— Где стекло. Где листья мёртвые. Где сердце дерева спит.
Оранжерея.
Я почувствовала это раньше, чем успела подумать.
Закрытая оранжерея, о которой все молчали. Место, куда ходила Элиана. Место, связанное с портретом, кольцом и ключом, который “упал” в ночь пожара.
— Почему ты отдал его мне?
Горошина долго молчал.
Потом пробормотал:
— Не отдал. Положил. Разное.
— Хорошо. Почему положил?
Янтарные глаза блеснули из тени.
— Ты сахар дала. Ложки собрала. Не сказала “пусто”. И смеялась, когда страшно.
У меня сжалось горло.
Вот так иногда тебя принимают не люди, а пыльный дух кладовой, и почему-то это оказывается важнее половины светских благословений.
— Спасибо, — сказала я.
Горошина насупился.
— Не хозяйка.
— Я помню.
— Пока.
Он исчез в щели.
Я осталась одна с ключом.
Металл был холодным, когда я наконец взяла его в руку. Но через мгновение в ладони отозвалось тихое тепло. Не сильное. Зовущее.
За окном ветер качнул ветви ясеня.
Где-то далеко, в глубине Грейнхольма, словно ответом, тихо звякнуло стекло.
Я закрыла пальцы вокруг ключа.
И впервые с того момента, как вошла в этот дом, замок не показался мне чужим.
Он показался домом, который слишком долго ждал, когда кто-нибудь перестанет спрашивать разрешения у тех, кто привык молчать.
Глава 6. Закрытая оранжерея
Ключ я спрятала под подушку.
Глупое место, конечно. Слишком детское. Так прячут письма от неподходящих юношей, засушенные цветы, украденные сладости и прочие маленькие преступления, за которые взрослые делают вид, что сердятся.
Но мне не хотелось класть его в шкатулку. Не хотелось запирать в сундук. Не хотелось убирать туда, где он снова станет вещью.
Под подушкой ключ казался ближе к сну.
А я, если честно, боялась засыпать.
Грейнхольм в ту ночь был неспокоен. Не шумел — нет, в этом доме всё важное происходило тише, чем капля воды падает в миску. Но где-то далеко поскрипывали балки, вздыхали трубы, в стенах шёл слабый сухой шорох. Иногда мне казалось, что по коридору кто-то проходит и останавливается у моей двери. Я замирала, прислушивалась, но шаги не повторялись.
Камин горел ровно.
Почти дружелюбно.
— Не делай вид, что ты ни при чём, — сказала я ему вполголоса.
Пламя лениво дрогнуло.
Я легла на бок, подсунула ладонь под подушку и нащупала ключ. Холодный металл уже не обжигал. Наоборот, едва заметно грелся, словно маленькое сердце под тканью.
Оранжерея.
Там, где стекло. Где листья мёртвые. Где сердце дерева спит.
Я повторяла слова Горошины, пока они не превратились в колыбельную для человека, которому не надо спать. В конце концов усталость всё равно взяла своё. Мысли начали путаться. Ключ под ладонью стал тяжёлым, потом далёким.
И тогда мне приснился зелёный свет.
Не лесной, не летний, не мягкий. Свет проходил сквозь стекло, дробился на острые полосы и ложился на каменный пол. Где-то капала вода. Воздух пах влажной землёй, золой и цветами, которые умерли стоя.
Женщина в белом платье шла впереди меня.
Я не видела её лица. Только спину, светлые волосы, тонкие пальцы, сжимающие что-то у груди.
— Подождите, — сказала я во сне.
Она не обернулась.
Стеклянные стены вокруг дрожали от ветра. За ними бушевала метель, хотя я знала: сейчас в Грейнхольме ещё не зима. На полу лежали чёрные листья, сухие, скрученные, как обгоревшие письма.
Женщина остановилась у дерева.
Оно было огромным. Или казалось таким из-за сна. Ствол тёмный, почти чёрный, ветви голые, переплетённые под стеклянной крышей. В коре местами проступали изумрудные прожилки, но свет в них был слабым, больным.
— Не отдавай ему, — прошептала женщина.
— Кому?
Она повернулась.
Лица не было.
Только пустота, полная зелёного пламени.
Я проснулась резко, со сдавленным вдохом.
В комнате было темно.
Камин почти погас. За окном ветер шевелил ветви ясеня. Под подушкой ключ стал горячим.
Не тёплым.
Горячим.
Я села, прижимая его к ладони, и поняла, что больше не усну.
Иногда дом зовёт не голосом. Не шёпотом. Не скрипом половиц. Просто в какой-то миг ты понимаешь: если сейчас останешься лежать, предашь не запрет, не мужа, не приличия — себя.
Я встала.
Накинула платье, не зовя Сивку. Застегнула пуговицы криво, потом с досадой расстегнула и застегнула снова. Волосы заплела кое-как, в тугую косу, чтобы не мешали. Взяла шаль, свечу и маленький мешочек соли, который Марта сунула мне в кладовой. Подумала и взяла ещё кусок вчерашнего хлеба.
В Грейнхольме, кажется, с хлебом было безопаснее.
Дверь открылась без скрипа.
Это насторожило больше, чем если бы она завыла на весь коридор.
Снаружи было пусто. Лампы в восточном крыле горели слабо, зеленоватые огоньки дрожали в стеклянных колбах. На стенах шевелились тени. Камень под ногами был холодным, но не враждебным. Скорее настороженным.
— Я не ворую, — шепнула я в коридор. — Я возвращаю то, что спрятали слишком надолго.
Где-то в стене тихо щёлкнуло.
Не одобрение.
Но и не запрет.
Я пошла.
Днём Грейнхольм был большим. Ночью он становился бесконечным. Одни коридоры удлинялись, другие будто сужались, лестницы появлялись там, где я их не помнила. Я старалась идти не разумом, а ощущением ключа в ладони. Он тянул меня вперёд — то едва заметно, то настойчивее, будто маленькая рыбка билась на леске.
Сначала вниз.
Потом через боковую галерею, где портреты предков спали с открытыми глазами.
Потом мимо закрытой столовой, из которой пахло остывшим воском и яблоками.
У поворота к главной лестнице я услышала шаги.
Прижалась к стене, погасила свечу пальцами и едва не зашипела от боли. В темноте прошёл лакей с фонарём. Лицо сонное, воротник расстёгнут. Он зевнул, почесал затылок и скрылся за дверью для прислуги.
Я выдохнула.
— Прекрасно, Лиара, — прошептала себе. — Вторая ночь в браке, а ты уже крадёшься по замку с солью в кармане. Мать была бы в ужасе. Бабушка — гордилась бы.
Ключ потеплел.
Мне показалось, что он согласен с бабушкой.
Чем ближе я подходила к северной стороне замка, тем сильнее менялся воздух. Он становился влажнее. Холоднее. Пах не пылью и камнем, а землёй. Старой водой. Стеклом. Прелыми листьями.
Оранжерея действительно существовала.
Я поняла это ещё до того, как увидела дверь.
Коридор закончился круглой площадкой. Слева уходила лестница вверх, к башне. Справа висела тяжёлая гобеленовая занавесь с вышитым зелёным деревом. Гобелен был старый, местами выцветший, но листья на нём почему-то казались свежими. Я отодвинула ткань.
