Теперь там никого не было.
Только чёрные ветви и слабое зелёное свечение в трещинах коры.
— Вы не понимаете, что сделали, — сказал он глухо.
— Тогда объясните.
— Здесь погибла моя жена.
— Нет, — сказала я.
Тишина ударила мгновенно.
Орин за дверью едва слышно выругался. Сивка ахнула.
Рейнар застыл.
— Что вы сказали?
Умный человек отступил бы.
Умная жена, наверное, промолчала бы.
Но я уже видела призрак женщины, которая всю жизнь старалась быть правильной и умерла с чужой правдой во рту. Мне не хотелось становиться следующей тихой женщиной в этом доме.
— Я сказала: нет. Не просто погибла. Что-то случилось здесь, в оранжерее, но это не та история, которую вы повторяете себе два года.
Рейнар подошёл так близко, что я увидела тонкие изумрудные прожилки у него на шее.
— Вы говорите о том, чего не знаете.
— Потому что мне не дают узнать.
— Потому что это не ваша боль!
Слова сорвались с него громче, чем всё сказанное раньше.
Стекло под крышей задрожало.
Лозы прижались к полу.
Я тоже вздрогнула. Но не отступила.
— Нет, — сказала я тише. — Не моя. Но вы разложили её по всему замку, как золу. Ею дышат слуги. Ею молчит Тави. Ею питаются очаги. Ею чернеет серебро в моих руках. И теперь вы говорите мне, что я не имею права замечать, как чужая боль травит дом, в котором я должна жить?
Он молчал.
Гнев в его глазах не исчез. Но под ним что-то дрогнуло.
— Вы не должны были приходить сюда, — сказал он уже тише.
— Возможно.
— Тогда почему?
Я достала из кармана ключ и показала ему.
— Потому что Горошина принёс мне это. Потому что дух кладовой помнит ключ, который упал в ночь пожара. Потому что на лошадке Тави написано, что она не умерла в огне. Потому что на портрете Элиана без кольца, а ваше кольцо выкатилось из кухонного очага. Потому что ночью стены говорят со мной больше правды, чем живые люди днём.
С каждым словом лицо Рейнара становилось всё жёстче.
Но теперь это была не злость.
Защита.
Он защищался от смысла.
— Достаточно, — произнёс он.
— Нет. Не достаточно.
Я шагнула мимо него к дереву.
Рейнар резко схватил меня за руку.
— Не подходите.
— Отпустите.
— Это место убивает.
— Оно не убивает. Оно удерживает.
— Вы ничего не знаете о древнем Сердце.
— Зато я знаю кое-что о домах, которым запретили плакать.
Он сжал мою руку сильнее.
Не больно. Но так, что дальше я пройти не могла.
И почему-то именно это стало последней каплей.
Не дверь. Не запрет. Не приказ.
Его рука на моей руке, удерживающая меня от правды так же, как весь этот дом удерживал Элиану в портретах, Тави — в молчании, слуг — в страхе.
— Вы не обязаны мне доверять, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Не обязаны любить. Не обязаны хотеть этот брак. Но я не стану жить в доме, где от меня требуют поклоняться чужой боли и делать вид, что она святая только потому, что все боятся посмотреть под пепел.
Его пальцы разжались.
В оранжерее стало тихо.
Так тихо, что я услышала, как где-то в глубине чёрного дерева течёт слабый сок.
Я подошла к стволу.
Рейнар не остановил.
Видела боковым зрением, как Орин сделал шаг вперёд, но Рейнар поднял руку, запрещая вмешиваться.
Я положила ладонь на кору.
Холод.
Боль.
Страх.
И под ними — маленькая, упрямая искра жизни.
Не магия громких заклинаний. Не драконье пламя. Нечто куда более простое: желание расти, даже если тебя годами кормили горем.
— Тебе не нужно забывать, — прошептала я дереву. — Но можно перестать умирать каждый день.
Кора под моей ладонью дрогнула.
Где-то над головой звякнуло стекло.
Рейнар резко вдохнул.
Я не обернулась.
Из трещины в чёрной ветке, самой нижней, почти мёртвой, медленно показалась маленькая зелёная точка.
Почка.
Она раскрывалась мучительно медленно, словно ей приходилось пробиваться не через кору, а через два года молчания. Потом из неё вышел лист.
Один.
Крошечный.
Светло-зелёный.
Живой.
В оранжерее никто не произнёс ни слова.
Я убрала руку от ствола.
Лист дрожал на мёртвой ветке, такой невозможный, что у меня защипало глаза.
Рейнар стоял неподвижно. Весь его гнев будто застыл, не зная, куда теперь идти.
Он смотрел не на меня.
На лист.
И в его лице впервые было не только горе.
Был ужас.
Потому что мёртвое место ответило не ему.
Мне.
Глава 7. Гость из рода Сорель
Зелёный лист был слишком маленьким для такой тишины.
Он едва держался на чёрной ветке, тонкий, полупрозрачный, с влажным блеском новой жизни. В любой другой оранжерее его бы не заметили. Смахнули бы взглядом, прошли мимо, решили, что весна делает своё дело.
Но здесь, среди мёртвых лоз, почерневших цветов и стекла, помнящего пожар, этот крошечный лист выглядел почти неприлично.
Слишком живой.
Я стояла рядом с деревом и боялась пошевелиться.
Не потому, что лист мог исчезнуть. Хотя мог, наверное. В Грейнхольме исчезали ключи, ложки, завтраки и, судя по всему, некоторые куски правды.
Я боялась обернуться.
Чувствовала за спиной Рейнара. Его молчание изменилось. В нём больше не было ярости, только что хлеставшей по оранжерее, как ледяной дождь. Теперь оно стало глухим. Пустым. Таким, каким бывает дом после похорон, когда гости уже ушли, а хозяева ещё не знают, куда деть руки.
— Это невозможно, — сказал Орин у двери.
В его голосе не было обычной насмешливости.
Рейнар молчал.
Я всё-таки повернулась.
Он смотрел на ветку. Не на меня, не на дерево, не на разрушенную дверь. На один-единственный лист.
Его лицо стало таким, каким я ещё не видела: без лорда, без дракона, без приказов. Только мужчина, который слишком долго хоронил что-то, а оно вдруг шевельнулось под камнем.
— Милорд, — осторожно произнёс один из стражников.
Рейнар поднял руку.
Стражник замолчал.
Я медленно убрала ладонь от ствола. Кожа на пальцах покалывала. Будто я держала не кору, а чью-то горячую боль.
— Рейнар…
Он перевёл взгляд на меня.
Я замолчала.
Нет, не из страха. Хотя страх был. Просто в его глазах сейчас было столько всего сразу, что любое слово показалось бы не тем. Он злился. На меня, на себя, на дерево, на этот проклятый дом, на мёртвую женщину, которая не желала оставаться удобной легендой. Но под злостью лежало другое.
Надежда.
И именно её он ненавидел сильнее всего.
— Выйдите, — сказал он.
Голос был ровный, почти бесцветный.
— Я…
— Выйдите из оранжереи, леди Лиара.
Леди Лиара.
Опять стена между нами. Толстая, холодная, фамильная.
Я могла бы спорить. Ещё час назад обязательно стала бы. Но сейчас посмотрела на крошечный лист, на его дрожащую тень, на мёртвые лозы вокруг — и вдруг поняла: иногда нужно уйти не потому, что подчинилась, а потому, что место уже услышало всё необходимое.
— Хорошо.
Я пошла к двери.
Когда проходила мимо Рейнара, он не отступил. Наши плечи почти соприкоснулись. Тепло от него шло сильное, сухое, драконье. В нём пахло не дымом — зелёной хвоей после грозы.
Он тихо сказал, так, что услышала только я:
— Вы не представляете, что разбудили.
Я остановилась.
— Тогда не оставляйте меня разбираться с этим одной.
Он не ответил.
И это молчание оказалось красноречивее любого отказа.
В коридоре Сивка смотрела на меня так, будто я вернулась не из оранжереи, а из могилы, причём могила была недовольна.
— Миледи, — прошептала она, — вы целы?
— Кажется.
— “Кажется” — плохое слово.
— В Грейнхольме хороших выдают по праздникам?
Она всхлипнула, потом вдруг обняла меня.
Быстро. Неловко. Не как горничная леди, а как испуганная девчонка, которой всё равно, что скажут. Я застыла всего на миг, потом обняла её в ответ.
