Манускрипт молчал.
Боги — тоже.
Я закрыл книгу.
И остался стоять в тишине, понимая, что впервые за триста пятьдесят лет не вижу пути дальше.
Я подумал об Авроре. О её неуёмном желании жить. О том, что она не смирилась с положением вещей, не сломалась, доказывала свою правоту, не боялась. Она пришла в этот мир, который ещё вчера был для неё чужим, но не сдалась. Я не имел права позволить ей умереть за грехи чудовища.
Что-то внутри меня надломилось.
Я резко поднялся и со всей силы ударил по пюпитру, держащему манускрипт.
Он упал.
А книга разбилась.
Вдребезги!
Как хрусталь. Как лёд под ударом молота. Осколки разлетелись по библиотеке, звеня, вспыхивая голубым светом.
Я замер.
А затем осколки начали двигаться.
Один за другим они поднялись в воздух, засияли ярче и стали собираться обратно, переплетаясь, соединяясь, будто сама реальность отказывалась принять разрушение. Через мгновение передо мной снова парил манускрипт — целый, иной, живой.
Он раскрылся сам.
Над ним вспыхнуло объёмное изображение древнего алтаря. Руны всплывали в воздухе, письмена горели холодным светом.
Ритуал.
Запретный.
Древний.
Не предназначенный для живых.
Я смотрел — и понимал.
Понимал, что должен сделать.
Сердце ухнуло вниз, будто проваливаясь в бездну.
Это было безумием. Нарушением всего, чему меня учили. Вызовом богам. Игрой с душами.
Но это был единственный выход.
Я медленно опустился на колени.
— Прости меня, Аврора… — прошептал я в пустоте библиотеки.
Я смотрел на парящее над манускриптом изображение алтаря и чувствовал, как внутри меня поднимается волна ледяного ужаса.
Нет.
Не так.
Дракон взбесился.
Он рванулся под кожей, ударил яростью, болью, первобытным запретом. Крылья — призрачные, но такие реальные — распахнулись внутри меня, и глухой рёв сотряс саму суть моего естества.
Нельзя.
Истинную — нельзя.
Он был готов умереть. Сгореть. Разорвать собственное сердце. Что угодно — лишь бы не причинить ей боль. Не допустить, чтобы её положили на алтарь. Чтобы хоть капля страдания коснулась её души.
Я согнулся, сжимая голову руками.
— Тише… — прохрипел я сквозь зубы. — Послушай меня.
Ответом был новый рывок. Боль. Протест. Ненависть — не ко мне, а к самой мысли.
Дракон не рассуждал. Он знал.
Истинная — священна. Истинная — неприкосновенна.
Я задыхался под напором его воли.
— Если мы ничего не сделаем, — выдавил я, — она погибнет. Не сегодня. Не сразу. Но Исхирь сломает её. Медленно. И тогда мы всё равно её потеряем.
Рёв стал ниже. Глухим. Полным боли.
Я почувствовал, как он мечется, как разрывается между инстинктом защитника и страхом потери. Как зверь, загнанный в угол, который понимает: любой путь — смерть.
Я разрывался вместе с ним. Я любил! По-настоящему. Это были не просто инстинкты. Я восхищался силой духа моей истинной, её смелостью и умом. Не каждая, попав в такую ситуацию, сможет сохранить трезвый взгляд и самообладание.
Не думал, что такое возможно. Что можно полюбить так быстро. Только сейчас я понял, что такое «Истинная». И осознал, какую невыносимую боль причинил брату и его паре. Я даже не представлял, как он вынес это.
Невыносимая боль.
Чувство вины затопило.
Я ненавидел себя. Дракон, от моих воспоминаний погрузился в состояние шока. Он не понимал, как я мог так поступить с избранницей другого дракона. Моего собственного брата. Он не доверял мне. Хотел отобрать контроль. Я всё сильнее ощущал давящую драконью ауру.
— Я не прошу тебя согласиться, — выдавил через силу, обращаясь к своей второй ипостаси. — Прошу дать мне время и шанс, доказать, что я всё осознал и исправлю. Одну возможность. Я удержу её душу. Клянусь. Вырву её в момент разъединения, если понадобится — ценой нашей жизни.
Дракон принял.
— Я возьму это на себя, — шептал я, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Вся вина будет моей. Если боги захотят расплаты — пусть берут меня. Но если есть хотя бы один шанс спасти её… я его использую. Я обещаю, что сделаю всё, чтобы она жила. Даже если после этого рухнет мир.
48
Аврора
Оставшись одна, я ещё долго стояла посреди комнаты. Ледяная завеса снова преграждала проход, но в этот раз она светилась и была непрозрачной. Она разделяла нас — словно ставила жирную точку между мной и Кианом. И всё же внутри оставалось сомнение… и маленькая, упрямая надежда.
Я попыталась глубоко вдохнуть, но воздух в груди вязко застрял. Тишина комнаты давила почти так же сильно, как стеклянная темница, в которой я совсем недавно находилась, наблюдая за происходящим со стороны. Хотелось смыть этот липкий страх — смыть Исхирь, избавиться хотя бы на мгновение от её присутствия.
Я пересекла комнату и вошла в ванную. Свет от кристаллов мягко отражался в зеркале, и я подняла глаза — всего на секунду, — но сердце тут же болезненно сжалось. На меня смотрела женщина, чей облик я старательно пыталась изменить.
Зелёные глаза с тлеющими углями зрачков. Два острых, выгнутых рога. Фиолетовый хвост, торчащий столбом, с оголённым шипом на конце. И злая, кривоватая улыбка.
Исхирь.
Но пальцы, которые я подняла к голове, ощутили только собственные волосы. Ни рогов. Ни хвоста. Ничего. Только образ — навязанный, но от этого не менее реальный.
— Нравится? — голос раздался не в комнате, а внутри меня. Каждое слово эхом разносилось по душе. — Привыкай. Это истинная форма тела, которое ты занимаешь. Моё тело. Моя сила. Мои грехи. Твоё временное пристанище.
Мне пришлось ухватиться за край раковины, чтобы не потерять равновесие.
— Вижу, испугалась. Правильно. Ты должна видеть, кем я являюсь на самом деле, и знать то, что тебе придётся искупить.
Она почти мурлыкала от удовольствия.
— Я убила больше, чем ты способна представить, — продолжила Исхирь, словно перечисляя заслуги. — И да, я покажу тебе каждую смерть. Повторю столько раз, сколько потребуется, пока ты не согнёшься, не взмолишься и не примешь мою вину на себя. Это справедливо. Ты должна раскаяться за меня, чтобы меня освободили.
Я выпрямилась. Внутри что-то щёлкнуло.
— Ты серьёзно решила сыграть в доброго и злого полицейского? — спросила я спокойно, хотя ладони холодели. — Сначала запугать, потом требовать понимания и прощения? Убедить, что ты бедная несчастная жертва обстоятельств?
В зеркале глаза Исхирь опасно сузились.
— Ты не понимаешь, с кем говоришь.
— Я училась на юриста, — я усмехнулась уголком губ. — Ты банальна.
Тишина взорвалась внутри сухим хлопком. Отражение Исхирь исчезло, и в зеркале осталась только я — бледная, с дрожащими пальцами… но всё ещё я.
Я шагнула из ванной в комнату, надеясь, что хоть что-то здесь способно вернуть ощущение безопасности. И в этот момент что-то мягкое и тёплое коснулось моей ноги.
— Зимчик… — выдохнула я с облегчением.
Снежный бельчонок поднял на меня свои синие глаза. Его маленькая мордочка была напряжена, ушки прижаты. Он сделал шаг ближе… потом ещё один… но в следующий миг шерсть на его спине встала дыбом. Он резко отпрянул, будто наткнулся на невидимую стену, и тихо, жалобно пискнул.
— Зимчик, это я… — прошептала я, приседая и протягивая руки.
Он дёрнулся назад, хвост взметнулся. Бельчонок метнулся к дверному проёму и, остановившись на мгновение, несколько секунд смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
И я поняла.
Он чувствует не меня.
Он чувствует её.
— Зимчик, подожди, пожалуйста… — прошептала я. Мне так нужен был рядом кто-то родной.
Но он сорвался. Лёгким, почти невесомым прыжком он бросился прямо в ледяную преграду. Я испугалась — сейчас она была совсем другой. Но малыш прошёл сквозь неё, как нож сквозь масло, и исчез.
Я осталась одна.
И впервые за всё это время в комнате стало по-настоящему холодно.
