Я выполняю просьбу, и щелчок замка звучит как приговор. Воздух в кабинете густой, насыщенный запахом старой бумаги, воска свечей и еще чего-то… электрического, будто перед грозой.
Если гроза вообще может пахнуть.
Вообще-то, как вариант, он может поговорить со мной об Элис и о том, где она пропадала ― на случай, если девочка сама ему не призналась. Ардин вчера почти никак не выказал эмоций, когда вернулся и увидел Элис дома, живую и невредимую. Ну почти. Разве что его лицо как-то странно дернулось, после чего он ушел и, наверное, заперся у себя по привычке. Даже не обнял ребенка. А мне оставалось только поражаться его холодности и еще больше окутать девочку заботой, чтобы она не чувствовала себя одинокой в родном доме.
Ардин подходит к окну, какое-то время смотрит в него, а потом поворачивается ко мне. Его лицо не выражает гнева. Скорее ― усталую, холодную настороженность.
— Мой сад, — медленно начинает он, — это тихое место. Место молчания. Сегодня это молчание было нарушено.
Я не отвечаю, просто смотрю на него, чувствуя, как ладони становятся влажными. На что он намекает? Сказал бы прямо. Зачем эти таинственные речи, да еще таким тоном, что до мурашек пробирает.
— Раньше это было похоже на шепот, — продолжает он, прохаживаясь перед камином, а потом подойдя к столу без какой-либо цели. — Я знаю каждый звук… драконы имеют прекрасный слух, превосходящий кого-либо. Скажешь ― тоже об этом не знала? ― Он усмехается, а я только сейчас понимаю, почему Элис так хорошо слышала наш разговор в саду. — Ты ничего не слышала сегодня утром, Габриэлла? Ничего необычного?
— В саду всегда полно звуков, — осторожно говорю я. — Ветер, птицы, шелест листьев, жужжание насекомых… В моем мире сад тоже так «говорит». Может… вам показалось?
Он долго смотрит на меня, словно пытается рассмотреть нечто скрытое сквозь телесную оболочку. Например, увидеть, вру я или нет. Обычно когда мужчина так долго задерживает взгляд, это говорит о его заинтересованности. Но в этом случае это совсем не флирт. Мне немного не по себе от его взгляда. Даже тролль Спир в этот момент кажется мне более безопасным. В то же время в Ардине есть что-то такое притягательное, отчего я тоже не могу отвести от него глаз.
— Мне ничего не «кажется». — Его голос звучит ровно, но в нем появляется едва заметный оттенок стали. — Я это чувствую. Здесь. — Он прижимает руку к груди. — Это отзывается в моей крови, которая, увы, остается драконьей несмотря на… в общем, неважно. Сегодня сад зазвучал иначе ― его мелодия изменилась. В дом, где я пытаюсь оградить дочь от любого вида магии, проникло нечто... чужеродное.
Его взгляд теперь будто щупает меня, ища слабое место, куда можно ударить и пробить брешь.
— Вы так уверенно отрицали свое происхождение, — тихо продолжает он. — Так убедительно играли роль… калеки. Но природу, Габриэлла, не обмануть. Она всегда находит лазейку. Прорастает в самом неожиданном месте и в неожиданный момент.
Он подходит к столу и берет в руки одно из яблок с подноса — обычное, маленькое и некрасивое.
— Иногда кажется, что дерево мертво, — размышляет он вслух, перекатывая плод в ладони. — Но под корой все еще течет сок. Стоит только появиться солнцу… и оно может попытаться ожить. Но я не могу этого допустить. Потому что я знаю — любое проявление жизни в этом саду… любое… может привлечь внимание тех, кто выжжет его дотла.
Он сжимает яблоко в кулаке.
— Я не буду спрашивать вас еще раз, откуда эти звуки, — говорит он, бросая плод на стол. — Но знайте: я слежу за вами. И если эта… песня… зазвучит снова, мне придется превратить ее в могильную тишину. Ради безопасности моей дочери. Понятно?
В его голосе нет угрозы. Есть лишь холодная, неумолимая уверенность, что он все выяснит и совершит сказанное.
― Не понимаю, о чем вы говорите, Ардин, ― холодно произношу я. Мне интересно одно: как дракон, отказавшийся от магии, может ее чувствовать? Или… он не до конца отказался от нее?
Тогда это уже попахивает двойными стандартами.
― Позже поймете, ― говорит он, не глядя на меня. ― Да только, как бы это не стало слишком поздно… для вас.
Присаживаюсь в легком реверансе ― не уверена, что он так должен выглядеть, ― и направляюсь к двери. Кажется, разговор закончен.
Я не имею права показывать перед ним страх, который тут же выдаст меня, поэтому выхожу из кабинета с высоко поднятой головой. Но как только дверь за мной закрывается, сердце взрывается оглушительным боем. Оно будто сдерживалось, чтобы сейчас выплеснуть накопившееся напряжение. В животе у меня сжимается холодный комок. А сладкий вкус яблочного пирога вспоминается, как горький, почти ядовитый.
Могу понять, что дракон каким-то боком ненавидит магию и не хочет о ней даже слышать. Но не понятно, почему он говорит одно, а делает другое? На словах печется о безопасности дочери, но на деле и пальцем не пошевелит, чтобы ее спасти?
34 глава
Вся эта неделя, начиная со дня, как мы с Элис нашли общий язык, выдалась на удивление спокойной и почти что счастливой. Я нашла свой ритм в этом безумном мире, и он оказался не таким уж невыносимым. Прошлая жизнь, Алиса, Миша, музей, старые связи ― все это отошло на второй план и как будто происходило не со мной. Вот так быстро, за какие-то полторы недели, все тридцать лет моей жизни будто кто-то стер невидимой рукой.
С Элис мы прекрасно проводили время, и я перестала думать, что быть гувернанткой ― это тяжкий и неблагодарный труд. Девочка сама ко мне тянулась, и под толстым слоем иголок оказался мягкий, нежный цветочек, который открывается не каждому, а только тем, с кем безопасно.
Кто бы ни написал то драконовское расписание ― нас, к счастью, не проверяли, выполняем ли мы его. Из всего, что там есть, у нас получалось рано вставать ― оказалось, мы обе это любим. Конечно, мы не пропускали завтрака, обеды и ужины, я гуляла вместе с Элис в саду, поощряла ее физическую активность, а из тихих игр она неизменно выбирала шитье. Да только не вручную. Но я конечно не собиралась запрещать ей магичить и только восхищалась тем, как быстро и красиво у нее получается создавать разные модели платьев. А еще мне нравилось смотреть, как она на расстоянии зажигает свечи, демонстрируя драконью природу, и уж конечно я никому об этом не докладывала. А что касается этикета ― всегда считала, что у ребенка должно быть детство без глупых ограничений.
Элис не ковыряла за едой в носу и не складывала ноги на стол, аккуратно жевала и даже сама относила посуду в раковину, нередко вызываясь помочь ее помыть. Кажется, мне достался золотой ребенок, поэтому я только тихо радовалась, местами восхищалась и изредка мягко подсказывала, если видела, что могу сделать жизнь девочки чуточку лучше и придать ей новые краски.
Про чтение я тоже не забыла, но вовсе не собиралась читать воспитаннице скучные трактаты о том, как должна себя вести молодая леди. После недолгих поисков я нашла на верхних полках стеллажей несколько старых книг со сказками, наверняка принадлежавших еще бабушке Элис. Они были покрыты пылью, обложки поистрепались, но рисунки на страницах все еще сверкали волшебными яркими красками. Они оказались очень даже занимательными. Мы читали их вместе по вечерам, а днем гуляли в саду вместе с червячком Олли, который предусмотрительно сидел у меня в кармане и высовывался наружу, только когда вокруг никого не было, и нас закрывали ветви яблонь. По утрам я варила для Элис сладкую кашу из овсянки и тыквы, обязательно добавляя туда ароматные кусочки увеличенных мною яблок. Она ела с таким удовольствием, что я не могла нарадоваться, а на ее лице все чаще появлялась счастливая улыбка.
Я не могла забыть слова Мэй о том, что Элис — ее отрада. Чувствуя неловкую вину за то, в чем по сути не была виновата, я несколько раз пыталась мягко направить Элис к экономке. «Мэй, наверное, соскучилась по тебе, — говорила я. — Может, сегодня она поможет тебе искупаться? Или вы вместе погуляете в саду, пока я буду варить суп?»
