Именно в это время спокойствия грянула новость, одновременно радостная и горькая. Олиса примчалась к «Злачному Раю», сияя как тысяча солнц, но с мокрыми от слез глазами. В руках она сжимала не лоскуты, а письмо с красивой печатью.
– Клава! – выдохнула она, едва переведя дух. – Он… Альдар… Он сделал! Предложение! Вот! – Она протянула письмо. Это было официальное прошение руки и сердца, написанное красивым почерком и заверенное печатью его семейного торгового дома из далекого южного города.
– Олиса! Это же чудесно! – Клава искренне обрадовалась, обнимая подругу. Она видела, как светились глаза Олисы, когда она говорила об Альдаре, как она расцветала от его внимания и поддержки ее «странных» идей.
– Он уезжает через неделю! – Олиса всхлипнула, но это были слезы счастья. – За товаром новым и… и за мной! Он зовет меня с собой! В его город! Говорит, там у него дом, мастерская… И я смогу шить! По-своему! Для его клиентов! Представляешь?!
Радость за подругу была огромной. Альдар был добрым, умным, искренне влюбленным. Он давал Олисе не только любовь, но и крылья – возможность реализоваться, быть собой вдалеке от сплетен и условностей их деревни. Это был настоящий хэппи-энд.
Но вместе с радостью пришла и острая, щемящая грусть.
– Значит… ты уезжаешь? – тихо спросила Клава, уже зная ответ.
Олиса кивнула, свежие слезы покатились по щекам.
– Да. Через неделю. Я… я буду так скучать! По тебе! По нашему Раю! По всем! – Она снова бросилась обнимать Клаву. – Ты как сестра мне стала, Клава. Без тебя… я бы не справилась. Никогда.
Клава крепко обняла ее, глотая комок в горле. Олиса была ее первой опорой в этом мире, подругой, сестрой по духу. Без ее помощи, ее оптимизма, ее умения быть рядом в самые темные моменты… Да, она бы не справилась.
– И я по тебе буду скучать, Олис, – прошептала она. – Очень. Но я так рада за тебя! Ты заслуживаешь этого счастья. Каждую его каплю. – Она отстранилась, улыбаясь сквозь слезы. – Значит, надо шить подвенечное платье? Самое необыкновенное? С асимметричным подолом и кучей удобных карманов?
Олиса рассмеялась сквозь слезы, вытирая лицо.
– Да! Именно такое! И тебе надо приехать! На свадьбу! Обязательно! Альдар говорит, дорога хоть и долгая, но хорошая…
Они говорили еще долго – о планах, о будущем, о страхах и надеждах. Олиса показывала образцы ткани, которые Альдар подарил ей для платья – тот самый переливчатый шелк, похожий на крыло жука. Клава восхищалась, смеялась, плакала. Это было горько-сладкое прощание с частью своей жизни здесь, в «Злачном Раю».
Проводив Олису, Клава вернулась на стройплощадку. Роберин разговаривал с плотниками. Барбос, увидев ее, радостно бросился под ноги. Она подняла щенка, прижала к себе, ощущая его теплый, живой комочек. На фоне возвышающегося каркаса дома, ее взгляд упал на сундук с ее немногими спасенными вещами, где в глубине, завернутый в тряпицу, лежал мертвый кристалл-ядро. Напоминание о буре, которая лишь затихла, но не миновала.
Глава 38. Гнев Инквизитора
Золотая осень в "Злачном Раю" была обманчивой. Яркое солнце освещало почти законченные стены нового дома, играло на рыжей шерсти Барбоса, который с важным видом патрулировал стройплощадку, и на спелых яблоках в саду Равенны. Но над этим умиротворением висела тяжелая, невидимая туча. Вести из столицы приходили скудные, обрывочные, но тревожные. Шептались о странном исчезновении главного инквизитора после ночи безумия, о том, что Инквизиция будто осиротела и металась без четкого руководства.
Эта неопределенность закончилась в одно хмурое утро, когда небо затянуло свинцовыми тучами, предвещавшими первый осенний шторм. Гонец – не местный мальчишка, а запыхавшийся, перемазанный грязью стражник из соседнего гарнизона, знакомый Роберину – ворвался во двор, едва держась в седле.
– Инваро! – выкрикнул он, спрыгивая с коня. Лицо его было землистым от усталости и страха. – Беда! Сулари… он вернулся! В Инквизиции! И он… он безумен!
Роберин резко выпрямился. Клава, раздававшая рабочим похлебки, замерла, почувствовав ледяной ком в животе.
– Говори, Торвин. Что случилось?
– Объявил… – гонец сглотнул, переводя дух. – Объявил госпожу Клависию… вне закона! Как соучастницу маркиза-предателя и… еретичку! Говорит, она виновна в нападении на него, в краже ценного артефакта, в колдовстве! Приказ… арестовать любой ценой! Доставить живой… или мертвой! – Он бросил испуганный взгляд на Клаву. – Отряд… уже выдвинулся. Инквизиторы. С десяток. И с ними… "тени". Те самые. Ждите к вечеру. Может, раньше.
Тишина, наступившая после этих слов, была гулкой. Даже плотники перестали стучать. Барбос зарычал, почуяв напряжение. Страх, знакомый и холодный, снова сжал горло Клавы. Вне закона. Еретичка. Цель – живая или мертвая. Клейтон не просто оправился. Он сбросил последние оковы приличия и закона, используя свою власть для сведения личных счетов. Его месть началась.
Роберин первым пришел в себя. Его лицо окаменело. Ни тени страха, только холодная, стальная решимость.
– Торвин, спасибо. Коня напои, отдохни полчаса. Потом скачи к лорду-наместнику. Доложи обо всем. Прямо как я сказал. Противозаконность приказа Сулари в его состоянии. Проси подкрепления. Но не надейся, что успеют.
– Слушаюсь, начальник! – гонец бросился к колодцу.
Роберин повернулся к Клаве. Его глаза встретились с ее взглядом. Ни упреков, ни страха. Только вопрос и готовность.
– Твой дом. Твоя земля. Твое решение. Бежать? Или стоять?
Клава окинула взглядом почти отстроенный дом, стены которого уже хранили ее мечты о будущем. Посмотрела на Равенну, которая молча смотрела на нее, на плотников, перешептывающихся в тревоге. На Барбоса, уткнувшегося мордой ей в ногу с тихим повизгиванием. На Роберина, готового сражаться за нее, несмотря на незажившую рану. Бежать? Снова? Оставить все, что они строили, что стало домом? Нет. Не сейчас. Не после всего.
– Стоять, – сказала она четко, и ее голос не дрогнул. – Это мой дом. Мой Рай. Я его защищаю. До конца.
Тень улыбки тронула губы Роберина.
– Тогда защищаем вместе. – Он развернулся к людям, и его голос, привыкший командовать, зазвучал громко и властно, разносясь по всему поместью:
– Внимание! К оружию! Кто с мечом – к мечу! Кто с топором – к топору! Кто с вилами – к вилам! Инквизиция идет арестовывать нашу хозяйку по ложному навету безумца! Они не пощадят ни ее, ни тех, кто встанет на ее защиту! Я, Роберин Инваро, начальник королевской стражи этого округа, объявляю общий сбор! Защитим свой дом! Защитим "Злачный Рай"!
Его слова подействовали. Кто-то тут-же отправился в деревню за людьми, кто-то остался, чтобы собраться силами, решить стратегию обороны и защиты госпожи. Страх не исчез, но его затмила ярость. Ярость против несправедливости, против чужаков, пришедших ломать их только что отстроенную жизнь. Плотники схватили свои тяжелые топоры и добрые колуны. Подростки побежали в деревню – поднимать народ. Даже Равенна схватила тяжеленную скалку для теста и встала рядом с Клавой, ее обычно доброе лицо стало суровым.
– Я не воин, но свою пекарню и подругу отдам не просто так! – заявила она.
Из деревни начали подходить мужики – кто с охотничьим луком, кто с ржавой, но острой косой, кто просто с дубиной. Женщины несли камни, развели костры недалеко от поместья, и готовили кипяток в котлах, связки стрел для тех немногих, у кого были луки. Они молча вставали за частокол, который начали спешно укреплять под руководством Роберина – ворота баррикадировали бревнами, слабые места усиливали досками.
Клава не стояла в стороне. Она организовала "медицинский пункт" в самой защищенной части недостроенного дома. Равенна кипятила воду, готовила бинты из разорванного белья, Клава раскладывала травы – кровоостанавливающие, обезболивающие, противовоспалительные. Она знала, что сегодня они понадобятся.
