Позор для истинной. Фальшивая свадьба (СИ) - Юраш Кристина

Отец обернулся. Улыбнулся.

— Да мало ли! Дом пустой, а там векселя, расписки… Мало ли! — он подмигнул, и в этом жесте был тот самый папа, который учил меня различать сорта воска. — Ты же знаешь, Ди. Бизнес — это война. А на войне секреты нужно хранить.

Он шагнул внутрь.

И я увидела.

В зеркале на стене коридора отразилось его лицо.

Улыбка папы исчезла.

Мгновенно. Будто кто-то стер её ластиком. Глаза потемнели. Брови слегка сошлись. В выражении лица появилось что-то… чужое. Напряженное. Будто он увидел то, чего не должен был видеть.

Мое сердце упало.

— Пап… — голос прозвучал тихо, дрожаще. — Все в порядке?

Он не обернулся. Стоял спиной ко мне, глядя на стол, на бумаги, на что-то, чего я не видела.

— Все отлично, милая. Просто… Просто меня немного подкосил этот инцидент… Знаешь ли, не каждый день тебя объявляют банкротом, — ответил он.

Но в голосе не было той легкости, что минуту назад. Была усталость. Тень. Что-то, что я не могла назвать, но от чего по спине пробежал холод тревоги.

Я сделала шаг вперед, но он уже закрывал дверь.

— Иди отдохни, Ди. Тебе нужно набраться сил. Сегодня мы устроим маленький праздник. Только для своих. А пока дай папе побыть наедине с горой бумаг! Ты же знаешь, как папа не любит это дело!

Дверь щелкнула замком.

Я осталась одна в коридоре.

Тишина давила на уши. В зеркале я видела свое отражение — бледное лицо, расширенные зрачки, метку на запястье, которая вдруг вспыхнула жаром, словно реагируя на мою тревогу.

Глава 68

Я заперлась в своей комнате, словно в склепе.

Тишина здесь была не пустой, она была насыщенной, густой, как сироп. Я ходила от окна к двери, от двери к кровати, и паркет стонал под моими босыми ступнями. Каждый скрип отдавался в висках ударом молота.

Метка на запястье не просто горела — она ныла, пульсируя в ритме чужого, приближающегося присутствия.

Я знала: он придет.

И одновременно ждала и боялась этого.

Обещание висело в воздухе тяжелым запахом озона и гнили, который, казалось, въелся в обои и бархат портьер. Я должна была быть готова. Чистой. Безвольной. Жертвой, которая сама легла на алтарь. Сама предложила себя в качестве цены.

Но вместо шагов тени, вместо ледяного прикосновения маски, дверь скрипнула иначе. Не властно, не мистически. Устало. По-человечески.

В проеме стоял отец.

Он не выглядел тем сияющим человеком, который еще час назад ворвался в дом с новостью о спасении. Плечи его были ссутулены, будто на них взвалили невидимый груз. Тени под глазами залегли глубже, превратив лицо в восковую маску. Он держал в руках свернутые в трубку бумаги, сжимая их так, что костяшки пальцев побелели.

— Ди, — позвал он тихо. Голос осел, потеряв привычную командную твердость. — Можно войти?

Я кивнула, хотя горло перехватило спазмом. Отец прошел внутрь, не включая свет. Лунный свет из окна резал комнату пополам, и он шагнул в тень, словно боясь яркости.

— Я хочу серьезно поговорить с тобой, — произнес он, останавливаясь у края ковра. Его взгляд скользнул по мне, но не задержался. Он смотрел сквозь меня, на что-то далекое и пугающее. Внутри все напряглось. Какое-то неприятное тревожное предчувствие закралось мне под кожу и теперь шевелилось под ней.

— О чем? Что случилось, папа? — мой голос прозвучал хрипло. Я инстинктивно прикрыла рукавом запястье. Метка дернулась болезненным импульсом, словно почувствовала соперника.

Отец выдохнул. Звук был похож на свист поврежденных легких.

— Я тут подумал... — он замялся, перебирая края бумаг. — Решил все-таки подыскать тебе жениха. Нет, не к спеху… Не переживай… Просто… Я бы хотел, чтобы у тебя был кто-то еще… На всякий случай. Но только надежный. Такой, чтобы… чтобы не дал тебя в обиду… Понимаешь, о чем я?

Мир покачнулся. Я сделала шаг назад, натыкаясь спиной на холодный подоконник.

— Пап, ты чего? — шепот сорвался в крик. — Не пугай меня! Что-то стряслось? Говори! Не молчи!

— Нет, все в порядке. Просто… на всякий случай! — он поднял руку, останавливая меня. Жест был резким, нервным. — При условии, что все твое будет принадлежать тебе. Заводы, счета, недвижимость. Это будет твоя гарантия... Заводы будут твоей гарантией, а не приданым для мужа.

— В смысле? — ужас обжег меня изнутри, словно я сделала глоток расплавленного свинца. — Папа, ты что? Ты что такое говоришь?

Он отвернулся к окну, глядя на свой отраженный силуэт в темном стекле. Я видела, как дрожит его подбородок. Как напряглась жилка на шее. Он боялся. Не за бизнес. За меня.

— Да вот просто сердце сегодня прихватило, — произнес он буднично, но в этой будничности звенела фальшь. — Вот и испугался, что ты у меня останешься одна-одинешенька... Без защиты. Без капитала. Мужчины... они разные. А деньги — они всегда нужны. Вот, на всякий случай принес бумаги. Переоформление активов. Поставь свою подпись... Чтобы в случае чего ты осталась с деньгами и заводами. Независимо от мужа. Независимо от... меня.

Он протянул бумаги.

Листы дрожали в его руке.

Я смотрела на них, и мне казалось, что это не документы, а сговор со смертью. Подпись здесь означала согласие. Согласие с тем, что его не станет. А я даже думать об этом не хочу! Я даже мысли не допускаю, что это может однажды случиться!

— Папа! — я едва не плакала, слезы душили, горячие и злые. Злые на судьбу, злые на то, что я не могу повернуть время вспять и сделать так, чтобы папа жил вечно. — Папа! Я не хочу, чтобы ты умирал! Давай мы позовем доктора! Пусть он посмотрит твое сердце! Не пугай меня так... Зачем эти бумаги? Зачем сейчас? Это никак не подождет до утра?

Отец медленно повернулся. В лунном свете его лицо казалось постаревшим на десятилетие. Глаза — раньше такие уверенные, стальные — теперь были мутными, полными такой тихой, бездонной тоски, что мне захотелось завыть.

— Я просто... на всякий случай, — прошептал он. — Мало ли вдруг... Жизнь она... хрупкая, Ди. Как стекло. Одно неверное движение, и...

— Папа, скажи мне честно! — мой голос стал резким, режущим тишину. Подозрение, которое точило меня, вырвалось наружу. — Ты... надеюсь, ты не пользовался темной магией? Чтобы спасти нас?

Я шагнула к нему, цепляясь взглядом за каждую деталь. Я искала ложь. Искала печать сделки. Искала хоть намек на то, что он заключил договор с тьмой.

— Я? Да никогда! — выдохнул он, и в этом выдохе было столько искреннего возмущения, что мне стало стыдно. — Чтобы я? Да воспользовался? Никогда! Ферморы не продают душу, девочка. Просто сердце немного расшалилось... Волнение. И вот решил его успокоить... Бумагами. Порядком.

Я не сводила подозрительного взгляда с папы.

— Пап, я не хочу ничего подписывать, — прошептала я, отступая. Для меня это было равнозначно тому, чтобы подписать ему приговор. Словно за этой подписью — точка невозврата. Признание его смертности. Признание того, что чудо случилось не просто так и за него придется платить кому-то другому.

Метка на руке вспыхнула жаром, напоминая: плата уже назначена. Твое тело. Твоя душа.

Отец понял мой отказ. Его лицо исказила гримаса боли, не физической — что-то более глубокое. Он сделал шаг ко мне, протягивая бумаги снова. Настойчиво. Почти агрессивно.

— Прошу тебя. Подпиши, — его голос дрогнул, превратившись в мольбу. — А то я буду нервничать... И сердце опять прихватит... Ты же не хочешь, чтобы мне стало плохо прямо сейчас?

Это был удар ниже пояса. Шантаж любовью. Он использовал мой страх потерять его, чтобы заставить меня принять его защиту. Я смотрела на его руки — жилистые, привыкшие к работе, сейчас беспомощно сжимающие листы. Я видела, как он боится. Не смерти. Того, что я останусь беззащитной в этом мире, полном алчных тварей, готовых продать за золотой все и всех.

В воздухе повисло напряжение, густое, как перед грозой. Я чувствовала запах его страха — кислый, резкий. И сквозь него — холодный запах магии, идущий от моей кожи. Два мира сталкивались в этой комнате. Мир человеческой любви, готовой на жертву, и мир темной сделки, требующей плоти.