— Только при условии, что завтра тебя осмотрит доктор! — резко произнесла я, выхватывая перо. Рука тряслась. Чернильное пятно упало на бумагу, словно капля крови.
— Конечно, милая. Конечно, — закивал он, и в его глазах мелькнуло облегчение. Слишком быстрое. Слишком яркое.
Он не стал ждать, пока я прочту текст. Он просто пододвинул чернильницу, накрыл мою руку своей ладонью. Его кожа была ледяной.
— Пиши, Ди. Пожалуйста. Ради меня.
Я вывела свою подпись. Росчерк вышел ломаным, уродливым. В ту же секунду, как перо оторвалось от бумаги, метка на запястье пульсировала так сильно, что я поморщилась от боли. Отец забрал бумаги, спрятал их во внутренний карман сюртука, прижал к груди.
— Спасибо, — прошептал папа. И в этом слове было столько прощальной нежности, что у меня подкосились ноги. - Теперь я спокоен. И да… Закрой сегодня дверь в комнату… На всякий случай.
— Папа! Ты что? Заключил сделку? - крикнула я, хотя о таком не кричат. - Папа! Давай будем честными! Ты что-то с кем-то заключал?
— Я же сказал — нет! - возмутился отец. - Я не такой дурак, чтобы лезть в то, в чем не разбираюсь! Я же не торгую вазами и вареньем! Я в этом ничего не понимаю! Зато понимаю в свечах! Поэтому не лезу туда, где не понимаю. Спокойной ночи, милая… Не переживай за меня. Ты меня успокоила просто. Я тоже пойду вздремну. Завтра много дел.
Он вышел так же тихо, как вошел. Дверь щелкнула замком.
Глава 69
Ночь обняла дом мягким бархатным покрывалом, но под этим покрывалом пульсировала новая жизнь — тихие шаги прислуги в коридорах, приглушённые голоса, скрип половиц, которые ещё вчера молчали в ожидании конца.
Дом снова дышал. Он жил.
И я лежала в постели, прижав ладонь к запястью, где под тонкой кожей тлела метка — тёплая, навязчивая, как чужое дыхание на затылке.
Луна за окном светила бледным холодным глазом, осматривая комнату. Её свет скользил по полу, рисуя серебряную дорожку к моей кровати. Я ждала. Не знала чего — его прихода, расплаты, конца. Просто ждала, потому что ждать было единственное, что мне оставалось.
Тревожные мысли кружились в голове, как мотыльки вокруг свечи: а если он заберёт не только тело? А если, как только он заберёт мою душу, я умру? А если папа узнает? Я сжимала одеяло, чувствуя, как ткань впивается в ладони, и постепенно, незаметно для себя, провалилась в тяжёлый прерывистый сон, где тени шептали моё имя, а в груди билось что-то чужое, большое и жаркое.
Меня разбудил звук.
Не скрип двери. Не шорох шагов. А изменение воздуха — густого, наэлектризованного, пахнущего морозом, сталью и той древней дикой сутью, от которой у меня перехватило дыхание.
Я вздрогнула, инстинктивно прижимая одеяло к груди, и села, всматриваясь в темноту. Сердце колотилось так, что рёбра ныли. Метка вспыхнула — не болью, а жаром, липким, тягучим, разливающимся по венам обещанием.
Он стоял у окна.
Тень в тени. Высокая фигура в плаще, поглощающем свет, с маской на лице, в которой плясали отблески лунного сияния — живые, хищные, будто внутри горел адский огонь.
Я не видела его глаз.
Но чувствовала взгляд. Физически.
Как прикосновение к коже, как давление на грудь, как жар между лопаток.
Я сделала глубокий вдох. Выдохнула. И заставила себя подняться.
Ноги были ватными, но я сделала шаг.
Потом ещё один.
Гордость, та самая проклятая гордость Фермор, требовала: не показывай страха. Не дрожи.
Даже если внутри всё сжимается от ожидания.
Пальцы нащупали завязки ночной рубашки.
Шёлк был тонким, почти невесомым, и я потянула за ленты, чувствуя, как ткань начинает соскальзывать с плеч.
Слёзы подступили к горлу — не от страха, нет. От чего-то другого. От смеси унижения, ожидания и этого предательского липкого жара внизу живота, который отзывался на его близость.
И тут — прикосновение.
Его рука легла на мои запястья. Не грубо. Не резко. Просто — остановила. Тёплая, тяжёлая, с теми самыми когтями, которые вчера угрожали разорвать, а сейчас лишь сжали мои дрожащие пальцы.
Я замерла.
В полумраке, в отражении на маске, я увидела себя — бледную, с расширенными зрачками, с растрёпанными волосами, в полуспущенной рубашке. И его — тёмного, зловещего, с той самой прорезью вместо глаз, в которой, казалось, плескалась сама ночь.
— Не надо, — прозвучал хриплый голос.
Он не приказывал. Не требовал. Просто — сказал. И в этом простом слове было столько силы, что я перестала дышать.
Его пальцы разжались. На ладони, среди тёмной, почти чешуйчатой кожи, лежал крошечный цветок. Первый весенний. Хрупкий, с нежно-лиловыми лепестками, ещё влажный от росы, с тонким стебельком, который дрожал в его руке, будто боясь сломаться.
Я смотрела на него, не в силах пошевелиться.
— Это... — шёпот сорвался с губ, тихий, ломкий. — Это мне?
Тьма дарила цветок. Тот, кто способен изменить мир, нес мне в ладони крошечный цветок, боясь его повредить… Это так… так…
Горло сжалось. Глаза защипало. Я чуть не заплакала — не от горя, не от страха, а от чего-то такого, для чего не было слов. От неожиданной, ошеломляющей нежности, которая пробилась сквозь броню ужаса и ожидания боли.
— Да, — послышался шёпот. Тот же низкий вибрирующий голос, но теперь в нём не было угрозы. Только... тишина. Та, что наступает после грозы.
— Спасибо, — едва слышно прошептала я.
Пальцы дрожали, когда я протянула руку. Коснулась лепестков — нежных, прохладных, живых. Почувствовала, как его коготь, острый и опасный, скользнул по моей ладони — не царапая, не угрожая, а просто... касаясь. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже пробежали мурашки, а внизу живота разлилось то самое предательское тягучее тепло.
Он не убрал руку.
Наоборот — вторая ладонь легла мне на плечо, осторожно, почти робко, и притянула к себе. Просто обнял.
Не грубо. Не властно. Не так, как я ожидала. Но я чувствовала, словно он сдерживает что-то… Что-то, что рвется наружу. “Желание!”, — почувствовала я, и словно в ответ внизу живота что-то вспыхнуло.
Но он просто прижал к груди, заключил в объятия, которые были одновременно и защитой, и пленом.
Я слышала его глубокое напряженное дыхание, словно внутри него идет внутренняя борьба.
На мгновенье мне стало не по себе. Я попыталась отстраниться.
— Не бойся, — послышался шелест его голоса. — Я не причиню тебе зла.
Я почувствовала жар его тела сквозь ткань плаща, биение сердца — тяжёлое, частое, бьющееся в унисон с моим. Уткнулась лицом в его плечо, как маленькая девочка.
Слёзы, которые я сдерживала, наконец хлынули — тихие, беззвучные, тёплые. Они текли по щекам, впитывались в ткань его плаща, а я дышала — глубоко, судорожно, пытаясь унять дрожь в теле.
— Не надо плакать, — услышала я шёпот. — Пожалуйста…
Я ничего не ответила. Сердце просто умылось слезами, и теперь они катились по щекам так, что я не могла их сдержать.
— А как же цена? — прошептала я, чувствуя, как его пальцы медленно, почти ласково, проводят по моим волосам, а потом бережно утирают слезинки, скользящие вниз по моим щекам. — Я... Я согласилась. Я должна заплатить… Иначе… Иначе сделка будет недействительной…
— Считай это моим подарком… Я не возьму с тебя ничего, — послышался шёпот прямо у уха, и от этого голоса, низкого, хриплого, близкого, у меня подкосились колени. — А цена? Цена была проверкой... Испытание... На что ты готова ради близкого и дорогого человека.
Я замерла.
Слова доходили медленно, как сквозь толщу воды. Проверка. Испытание. Не сделка. Не расплата.
Глаза снова наполнились слезами — уже другими. Не от страха. Не от отчаяния. От облегчения, которое было таким острым, таким всепоглощающим, что перехватило дыхание.
— Спасибо, — выдохнула я, и меня прорвало. — А точно все не вернется как было?
— Точно, - прошептал голос.
