Обычно после такого обращения я старалась унять его раздражение. Сейчас не собиралась.
— Что «Аделла»?
Я попыталась поправить сползшую повязку, но прикосновение к больной ладони заставило меня остановиться.
— Дворецкий совершенно прав. Пока ты находишься в теле Анжея, ты занимаешь его место. По крайней мере, для всех остальных. Пока я не придумала, как это объяснить людям. А я ещё не придумала. Сомневаюсь, что каждый день смерть возвращает душу тем, кто готов за нее платить.
Он словно даже не услышал сказанного про чужое тело.
— Ты прекрасно знаешь, кто я! — прорычал Игнис.
Муж поджал губы и посмотрел на меня с таким оскорблённым достоинством, что мне захотелось предложить ему повторить эти слова самому дворецкому.
— Знаю, — согласилась я, удерживая ладони на коленях. — Но дворецкий не знает. Или ты предлагаешь сообщить ему, что покойный герцог Рейсберг воскрес и теперь требует подавать себе чай в гостиной?
От упоминания собственного погребения муж поморщился, но спорить о том, что об этом известно всему королевству, не стал. Вместо этого подошёл к креслу ближе и опёрся пальцами о его высокую спинку, словно собирался наконец объяснить жене очевидное.
— Не передёргивай мои слова, Делли. Ты ведь могла просто приказать, чтобы ко мне относились с прежним уважением, — произнёс он уже менее громко, но с прежней уверенностью в своей правоте.
Мне всё ещё было обидно, что он даже не поинтересовался, какие распоряжения уже отданы.
— Я именно так и поступила, — напомнила я, ощущая неприятное натяжение бинтов при попытке разогнуть пальцы. — Запретила дворецкому намеренно унижать тебя, наказывать без причины и лишать жалованья.
Игнис несколько мгновений смотрел на меня, потом перевёл взгляд на повязки, словно надеялся, что из-за болезни я просто перепутала слова. Убедившись, что я жду ответа совершенно серьёзно, он даже отнял руку от спинки кресла.
— Жалованья?! — переспросил муж с таким отвращением, будто я предложила ему просить милостыню. — Ты распорядилась платить мне жалованье?!
Глава 76. Жалованье герцога
Я не поняла, почему именно эта часть распоряжений так его поразила.
— Разумеется. Ты ведь работаешь лакеем, — ответила я и пожалела, что нельзя посмотреть на него со стороны. Ещё недавно от его распоряжений зависело, сколько получали слуги; теперь он возмутился уже самим предложением платить ему за работу.
Слово «лакей» заставило мужа забыть о собственном желании говорить потише.
— Я не работаю лакеем!
Он повысил голос, а затем быстро оглянулся на открытую дверь. Видимо, даже разгневанный герцог понимал, что подобные признания лучше не выкрикивать на весь коридор.
Немного помолчав, я попыталась добиться от него объяснения.
— Вот как? А кем же? — спросила я, пользуясь тем, что он всё ещё не нашёл способа объяснить своё положение без упоминания воскрешения.
Он словно счёл мою настойчивость новым наказанием.
— Аделла, прекрати! — воскликнул он. Муж раздражённо провёл ладонью по волосам. — Я понимаю, что ты на меня сердита. Понимаю, что заслужил твоё недовольство. Но нельзя же доводить всё до такого абсурда!
Зато измена с Анаид и угроза казнью после того, как я отдала ради мужа половину оставшейся жизни, казались Игнису неприятностями, которые можно просто пережить.
Я почувствовала, как в груди снова поднимается тошное раздражение, и попыталась отодвинуться в кресле, не задев ушибленного колена.
— Игнис, я ведь не заставляю тебя оставаться в этом доме, — напомнила я, сама услышав, как осторожно произнесла последнюю часть фразы. Слишком хорошо помнила, что произошло, когда предложила ему уйти в прошлый раз.
Муж, очевидно, рассчитывал, что эта тема закрыта навсегда.
— Мы уже обсуждали этот вопрос, — отрезал муж. Он перестал разглядывать ливрею и посмотрел прямо на меня, словно опасался, что я снова собираюсь прогнать его.
От прежнего разговора у меня до сих пор сводило пальцы под бинтами.
— Обсуждали, — подтвердила я, невольно сжав край газеты. Бумага неприятно хрустнула под бинтами. — И я прекрасно помню, чем закончился наш разговор. Шантажом и угрозами в мой адрес. Неплохое начало для будущей семейной жизни, не находишь?
Игнис отвёл глаза. Он мог сколько угодно сердиться на дворецкого, но прекрасно понимал, о чём я говорю. Я ждала, не произнесёт ли он сам слова о некромантии, которыми так ловко заставил меня оставить его в доме. Вместо этого муж смягчил голос; раньше я особенно любила, когда после ссоры он называл меня привычным домашним именем.
— Делли, ну зачем ты опять начинаешь? Мы ведь договорились, что я останусь и постараюсь всё исправить, — сказал Игнис, протягивая ко мне руку, но остановил её, когда я инстинктивно прижала локти к бокам.
От его ласкового тона прежняя угроза никуда не исчезла.
— Разве договорились? — произнесла я и не сумела удержаться от горькой усмешки. — По-моему, ты объяснил мне, что можешь отправить меня на казнь, если я не позволю тебе здесь жить. Что ж, жить я тебе здесь позволяю. Никто тебя не выгоняет.
Глава 77. Что ты уже исправил?
Его лицо снова исказилось недовольством. Я помнила, как спокойно он рассуждал о наказании за высшую некромантию и как у меня от страха немели ещё не зажившие пальцы. Теперь тот же человек морщился, будто я завела разговор о какой-то досадной неловкости за обедом.
— Я уже говорил, что не собираюсь этого делать! — возразил Игнис, намеренно выделив последние слова. — Считай, что я просто … просто… А, проклятье!
Я невольно вдавила ноготь в бинт, вспоминая его угрозу.
— Я думала, что многое о тебе знаю, — не отступила я, глядя ему в глаза. — Но как недавно выяснилось, нет. И знаешь что, Игнис. Я не верю тебе. Не верю твоим словам. Ведь ты с такой же легкостью врал мне про то, что был у матушки.
Судя по лицу Игниса, он считал это объяснение исчерпывающим.
— В отчаянии можно наговорить много лишнего! — проворчал он.
Муж дёрнул плечом, и я снова заметила, как туго натянулась ткань возле рукава. Но его оправдание причинило гораздо больше неприятностей, чем эта странная деталь одежды: в отчаянии я отдала за него половину жизни, а он своим отчаянием объяснял угрозу погубить меня.
— Особенно когда прекрасно знаешь, чего боится другой человек, — заметила я, стараясь говорить без крика. От громкого разговора у меня начинала болеть голова, а уступать мужу только потому, что он способен перекричать меня, я больше не хотела.
Игнис тяжело вздохнул и придвинулся так, чтобы я снова смотрела на него, а не на газету. Он несколько мгновений подбирал слова, и на этот раз его голос прозвучал почти обиженно:
— Аделла, я ведь обещал тебе раскаяться. Обещал, что буду любить тебя так, как ты заслуживаешь. Неужели это ничего для тебя не значит?
Мне захотелось рассмеяться, хотя ничего смешного я не услышала. Он говорил об обещании так, словно уже совершил нечто исключительное и теперь терпеливо ждал положенной благодарности. Я вспомнила, как он уверял меня, что когда-нибудь мы будем смеяться над случившимся. Особенно над тем, что половину моей оставшейся жизни уже забрал Смерть. Я подняла голову, чтобы муж не принял моё молчание за согласие.
— Ты хочешь сказать, что уже начал любить меня, как я того заслуживаю? — спросила я, стараясь понять, что Игнис сам считает раскаянием.
Он сразу распрямился, приняв мой вопрос за добрый знак.
— Разумеется! — Игнис даже перестал сердито оглядываться на дверь, и даже перестал сердито оглядываться на дверь.
Я попыталась представить, что он сейчас перечислит свои действительные поступки.
— И с чего же? — уточнила я, потому что за всё время его пребывания в моём доме не могла вспомнить ничего, кроме новых требований.
Мой следующий вопрос, напротив, сбил его с толку.
— Что значит «с чего»?
Игнис наморщил лоб; похоже, необходимость объяснять собственную добродетель представлялась ему ещё одним унижением.
