Жрец Хаоса. Книга ХI (СИ) - Борзых М.

Добравшись до зримой черты действия старого проклятия, Франц Леопольд спешился и дальше пошёл пешком. Сам он был очень похож на ворона: крючковатый нос, выпирающий на скуластом лице, хитрые чёрные глаза и даже тёмная одежда, чем-то напоминающая оперение, — плащ на ветру развивался, словно крылья. На входе в бывшую проклятую зону его встречала одна из старейшин мольфаров.

— Приветствую вас, Ваше Императорское Величество, — старуха чуть склонила голову в поклоне и отступила на шаг. Она была явно старше Франца Леопольда, но двигалась с неимоверной хищной грацией. Император рефлекторно потянул руку к ножнам на поясе, но пересилил себя и сделал вид, что поправил полу плаща. Не стоило показывать страх даже перед временным союзником. Тем временем старуха добавила:

— Следуйте за мной, скоро начнём.

Женщина ступала бесшумно. Казалось, ни единая ветка не хрустнула у неё под ногами. Даже белёсый пепел и тот не шелохнулся от движения воздуха. Но Франц Леопольд не мог заставить себя сделать шаг к магическому бессилию.

— А ты уверена, что… что он явится? — решился задать вопрос император, ведь тишина этого места физически давила. Ему предстояло шагать по костяной крошке своих подданных, погибших пару веков назад, потому Орциусу как никогда хотелось почувствовать себя живым, а не привидением, бесцельно бродящим по долине-кладбищу. — Ведь его хорошо учили. Вдруг не поведётся?

— Поверьте, он прибудет. И не просто прибудет, а обезумеет, потеряет контроль и осторожность. Это я вам гарантирую. Правда, и вы должны будете сделать кое-что для того, чтобы он окончательно потерял всякую человеческую разумность. Магии у него здесь не останется, как и у вас, так что вам нечего бояться.

Франц Леопольд медлил, но всё же переступил незримую черту, отделяющую землю, укрытую мягким, пружинящим под ногами ковром листвы, от чёрной, выжженной пустоши, где после последнего побоища и ритуала мольфаров ничего не росло.

Что ж, история циклична, и Франц Леопольд очень надеялся, что ему удастся исправить ошибку своих предков.

Мария Фёдоровна пришла в себя от удушья. Рвотный позыв обжёг горло, но следом хлынула густая, приторно-сладкая жидкость, которую ей вливали в рот, насильно зажав нос. Императрица рванулась, пытаясь выплюнуть эту дрянь, вытолкнуть языком, но чьи-то цепкие пальцы сдавили челюсть, не давая сомкнуть зубы. Она захрипела, забулькала, мутная жижа потекла по подбородку, заливая шею, но новые порции упрямо вливались в глотку, заставляя сглатывать против воли. Сознание поплыло, разрываясь между инстинктом выжить и липкой, ватной пустотой, засасывающей в себя. А затем пришло беспамятство.

Следующее, что она ощутила, — мерное покачивание и холод. Её куда-то несли. Сквозь пелену забытья пробивались обрывочные картинки: высокие стволы сосен и елей, уходящие в сизое от туч небо, и золото с багрянцем ещё не облетевшей листвы, клинья деревьев, что врезались в память острыми, как боль, мазками. Горный воздух обжигал лёгкие, а где-то совсем рядом шумела река. Императрица попыталась сосредоточиться на этом шуме, ухватиться за него, как за якорь, чтобы не провалиться обратно в бездну, но тело не слушалось. Её волокли, несли, перекидывали, как куль, и она не могла даже пошевелиться.

Очнулась она уже привязанной к толстому, грубо отёсанному столбу. Руки заломили назад и зафиксировали холодными браслетами, в груди растекалась боль от опустевшего резерва, будто императрица выкачала себя до дна. Или её выкачали. Но по иронии судьбы умереть от энергетического криза она могла и не успеть, ведь у её ног уже лежал хворост, густо пропитанный маслом и чем-то ещё, от чего разило гарью и химией, сродни греческому огню.

Из темноты выступила старейшина мольфаров. Та самая, что опоила её впервые. Императрица смотрела на неё, пытаясь найти в её лице ответ, но видела лишь ледяное спокойствие ритуала.

— Я же говорила, что ты будешь жить, но ради этого придется кое-чем пожертвовать, — спокойно произнесла старейшина, беря её за подбородок.

Пальцы старухи сдавили щёки, раскрывая рот. Императрица дернулась, замычала, но железная хватка не ослабла. Блеснуло лезвие острого, как бритва, кинжала. Старейшина ловко и быстро, одним движением, отсекла язык пленнице.

Боль была чудовищной. Рот мгновенно заполнился горячей, солёной кровью. Императрица зашлась в беззвучном крике, пытаясь сглотнуть, но захлебывалась, давилась собственной кровью, что заливала горло, не давая дышать. Алая жижа хлынула через край, заливая подбородок, грудь, капая на хворост. Старейшина позволила ей на мгновение опустить голову вниз, чтобы кровь вытекала наружу, и императрица закашлялась, выплёскивая её из себя тёмными сгустками.

Но это было ещё не всё. Когда первый шок немного отпустил, старуха вновь раскрыла ей рот. Другим кинжалом, раскалённым добела, она прижгла обрубок. В нос ударил запах палёного мяса.

— Язык вороне больше не пригодится, — прошипела старейшина, и шипение это смешалось с треском горящей плоти. — Поверь, когда мы закончим, тебе самой не захочется говорить. Так что мы просто упростили тебе задачу.

Сквозь пелену болевого шока и тумана в голове императрица пыталась понять, как такое возможно. Мольфары давали клятву на крови, клятву, которую приняла сама магия! Они поклялись не вредить членам семьи Орциусов. Они погибли давным-давно за её нарушение, но не отступили, выполняя приказ. Тогда в чём дело? Неужели она не крови Орциусов? Неужели она бастард, которого всё это время воспитывали как разменную монету? Но дядя-император всегда был неизменно к ней добр. Мысли путались, разбиваясь о стену боли и зелья, что до сих пор отравляло кровь. Мозг, затуманенный дрянью, отказывался анализировать.

Тело императрицы вновь обмякло, погружая её в спасительное небытие. Последнее, что она ощутила, был запах масла и собственной крови. Боль отступила.

Принц перенёсся с помощью Яйца Феникса непосредственно в долину реки Саны. В своё время отец приводил его сюда и обозначил это место как место великой чести и величайшего позора во имя империи. Объяснений принц тогда не получил, но, скорее всего, отец просто не желал вдаваться в подробности. Сейчас же принцу предстояло самостоятельно узнать правду о некоторых представителях своей семьи, в том числе и о царственном двоюродном деде Франце Леопольде.

Если один двоюродный Великий князь, а именно дядя отца, всецело был на его стороне, то второй явно играл против. Более того, мольфары изложили в письме одну очень простую и понятную вещь: они вынуждены были покориться приказу Франца Леопольда, который решил пустить в расход собственную племянницу. После того как та не пожелала исполнять приказы представителей Ордена, она стала расходным материалом. А уничтожив и заманив принца в ловушку, Францу Леопольду было бы гораздо проще манипулировать юной принцессой Елизаветой на троне, подобрав ей подходящего мужа, а то и регента из своей семьи. В общем, планы у дяди матери были далеко идущие, не говоря уже о том, чтобы оттяпать земли побольше от окраин Российской империи.

И мольфары не постеснялись в обмен на эту информацию потребовать, чтобы принц явился в одиночку. Они пообещали ему безопасность: если он явится, они дадут ему возможность увидеть настоящее лицо Франца Леопольда, и, более того, пока будет жив хотя бы один мольфар, Пожарских никто не тронет. Вот такая гарантия. За это мольфары требовали автономию и возможность самостоятельного самоуправления на своих землях, чтобы к ним никто не лез.

Времени на раздумья у принца не оставалось, как и возможности стянуть туда войска либо архимагов. Всё было гораздо проще: если к обеду он не явится, то Франц Леопольд попросту сожжёт его мать, как некоторые представители ордена, чересчур ортодоксально настроенные, сжигали тёмных магичек за якобы ненормальное обращение с магией во вред людям, заменяя тем самым государственное правосудие.

Сложностью было ещё и то, что ни войск, ни архимагов протащить в ту самую долину он бы не смог. Ведь там до сих пор, после той самой резни и ритуала мольфаров, была мёртвая зона. Войти туда могли лишь представители либо мольфаров, либо двух правящих фамилий: Орциусов и Пожарских. Магии они будут лишены на проклятых землях, но способности к обороту были неотъемлемы у оборотней. Правда, затраты будут чудовищные — энергетически его практически высушит. Но другой возможности вытащить мать у него не будет. Кроме него, спасти императрицу некому. Не отправлять же туда сестру или кого-то из многочисленной родни по отцу. Нет, двоюродный дед, Великий князь, вероятно, мог бы подойти на эту роль, если бы не одно «но»: двоюродному дедушке Францу Леопольду шею свернуть принц хотел самостоятельно, а не делать это руками воспитателя. Как ни крути, а это были внутрисемейные разборки Орциусов, коим сам Андрей Алексеевич являлся по матери на четверть.