Жрец Хаоса. Книга ХI (СИ) - Борзых М.

И в этот момент небо полыхнуло.

Ослепительно-золотая комета сорвалась откуда-то сверху, с выступа скалы, и стремительно, неудержимо рухнула вниз, прямо в эпицентр пожара. Феникс всё же угодил в ловушку.

Он врезался в пламя, взметнув тучу искр и пепла, и Мария Фёдоровна увидела, как огромные огненные крылья обхватили столб с её копией, как когти впились в дерево, пытаясь вырвать его с корнем.

Она замычала отчаянно, захрипела, дёргаясь на своём столбе, пытаясь привлечь его внимание. Но Андрей не видел её. Он видел только ту, что кричала ему голосом его матери, ту, что горела заживо на его глазах.

Самодовольная ухмылка императора стала шире. Он уже накладывал на тетиву новую стрелу. Вторую. Третью. Они лежали рядом, аккуратной стопкой.

Первая стрела впилась фениксу в крыло. Вторая — в бок. Третья — в лапу, ту самую, которой он отчаянно цеплялся за столб. Но феникс не отпускал ношу. Он дёрнул ещё раз, ещё — и столб с громким треском вышел из земли, вырванный с корнем вместе с комьями чёрной земли и тлеющего хвороста.

Тяжело, почти падая, феникс взмыл в воздух. Крылья работали с чудовищным напряжением, впитывая в себя пламя от костра, превращая его в собственную силу, но каждая новая стрела, вонзавшаяся в тело, гасила часть этого огня.

Франц Леопольд стрелял методично, хладнокровно, как на учениях. Стрела за стрелой. Десятая? Двадцатая? Мария Фёдоровна сбилась со счёту. Феникс в небе стал похож на гигантского, окровавленного ежа, из которого торчали чёрные древки. Он летел, падая и снова набирая высоту, унося свою драгоценную ношу прочь из проклятой долины.

Слёзы заливали лицо императрицы, смешиваясь с кровью, забивая рот, не давая дышать. Она мычала, выла, рычала, не в силах издать ничего, кроме этих звериных, страшных звуков. Её сына убивали из-за неё.

Она рванулась с такой силой, что кожа на руках лопнула, обнажая мясо. Кровь хлынула по запястьям, смешиваясь с потом, но боли она уже не чувствовала. Ещё рывок. Ещё. Кости хрустнули, но руки, окровавленные, скользкие, выскользнули из кандалов.

Она упала на колени, поднялась и, пошатываясь, рванула вперёд.

Дядя стоял к ней спиной, увлечённо следя за полётом умирающего феникса. Он уже наложил очередную стрелу, целясь, прищурив один глаз, наслаждаясь моментом.

Мария Фёдоровна не раздумывала. Её вела звериная, первобытная ярость, затопившая материнскую душу.

Она набросилась на него со спины, вцепившись одной рукой в седые волосы, рванув голову назад, открывая горло. Франц Леопольд охнул, выронил лук, попытался схватить её за руки, но поздно.

У неё не было оружия и не было магии. У неё не было даже языка, чтобы проклясть его перед смертью. У неё были только зубы. И она вгрызлась ими в горло врага.

Принц ждал. Затаив дыхание, вжавшись в камень выступа, он следил за стрелкой солнечных часов, что тень от столба чертила по камню. Каждая секунда длилась вечность, каждая мысль о матери, прикованной к проклятому дереву, обжигала сильнее любого пламени. И вот — тень коснулась роковой отметины.

Внизу полыхнуло. А ведь Андрей до последнего надеялся, что Франц Леопольд не решится. Зря.

Принц не раздумывал ни мгновения. Он сорвался с уступа, раскрывая крылья, ловя восходящие потоки горячего воздуха от разгорающегося костра. Фениксом он врезался в самый эпицентр, в дым, в искры, в этот проклятый запах горящей плоти, который уже начинал примешиваться к вони смолы и масла.

Его мать была здесь. Рядом. Она визжала и билась на столбе, и этот крик разрывал ему душу, заставляя сердце пропускать удары.

Феникс вцепился когтями в столб. Вцепился так, как никогда и ни за что не цеплялся в своей жизни, будто от этого зависело само существование мироздания. Пальцы-когти впились в гладкое и всё ещё крепкое дерево, и принц рванул на себя.

Столб даже не шелохнулся.

Принц зарычал, заклокотал горлом, рванул снова. Кандалы на запястьях матери звякнули. Проклятое проклятие! Будь у него его сила, он бы спалил эту долбаную деревяшку дотла за миг, обратил бы в пепел вместе с путами, но магии не было. Проклятая долина выпила её до капли, оставив лишь телесную мощь и отчаянную, нечеловеческую волю.

Огонь костра лизал его крылья, но не подчинялся, не слушался, не становился частью его существа, просто мучительно жёг, как простую плоть. Принц взвыл от бессилия и ярости, распахнул крылья во всю ширь и начал раскачивать столб, вкладывая в каждое движение всю свою исполинскую силу.

Мать мычала. Булькающий звук, страшный, полный боли и отчаяния, был страшнее любых криков. Он рвал его изнутри, заставлял работать даже тогда, когда, казалось, сил уже не осталось.

А со стороны, откуда-то с края сознания, доносился самодовольный хохот.

Франц Леопольд стоял на краю выступа, широко расставив ноги, и методично, как на стрельбище, выпускал стрелу за стрелой. Первая вошла в крыло, острая боль пронзила плечо. Вторая впилась в бок, между рёбер. Третья — в лапу, в ту самую, которой принц отчаянно цеплялся за основание столба.

Император хохотал. Ему было весело. За несколько минут его стараний великий феникс, гордость Российской империи, превращался в гигантскую подушечку для иголок — утыканную древками, с торчащим разноцветным оперением стрел.

Плевать. Плевать на боль, плевать на стрелы, плевать на хохот. Только мать. Только вырвать её из этого ада.

Принц рванул в последний раз, вкладывая всё, что осталось. Столб жалобно хрустнул, поддался и с мясом вышел из углубления.

В небо! Нужно в небо!

Андрей рванулся вверх, забил крыльями, но правое крыло слушалось плохо. Стрела, торчащая из сустава, парализовала движение. Лапа, в которую угодила третья стрела, практически не чувствовалась, она просто висела плетью, мёртвым грузом, но когти левой, здоровой, вцепились в столб мёртвой хваткой, защищая самое дорогое, что у него было в жизни.

Мать. Обожжённая, покрытая волдырями и кровью, воющая нечеловеческим, страшным голосом, от которого стыла кровь. Но живая.

Чего ему стоило подняться выше, чтобы дотянуть до того самого уступа, где он прятался совсем недавно, принц не смог бы ответить никому и никогда. Сознание плавилось, путалось, ускользало. Каждый взмах крыла давался через крик, через хруст собственных костей, через раздираемую стрелами плоть.

Мысли о том, чтобы вернуться и открутить голову Францу Леопольду, больше не было. Она умерла, испарилась, рассыпалась пеплом в тот самый миг, когда он понял, что ещё немного — и он просто рухнет вниз, погребя под собой мать. Сейчас император был сильнее. Сейчас тот мог добить его одной-единственной меткой стрелой. Но мать… мать он должен был спасти. Любой ценой.

И вдруг…

Словно гром среди ясного, залитого солнцем неба, со всех сторон грянули трубы. Они били по ушам, по сознанию, по самой плоти мироздания. От их вибрации задрожал воздух, пошёл рябью, странной, невозможной рябью, будто ткань мира истончилась до предела и готова была вот-вот лопнуть — или, напротив, сжаться, спрессоваться в нечто невообразимое.

А потом небо перед принцем раскололось.

Прямо из пустоты, из разрыва между мирами, вылетела химера. Огромная, невозможная, сотканная из тьмы и розовых молний, с горящими глазами и оскаленной пастью. А на её спине, вцепившись в наросты, сидел человек, невозможный здесь и сейчас.

Юрий Угаров.

У принца не осталось сил на удивление. Он только искренне надеялся, что Угаров не бред его воспаленного сознания и не его предсмертная агония. Потому птичьим клокочущим голосом прохрипел, указав на столб с матерью, зажатый в лапе:

— Спаси… её…

И провалился в беспамятство.

Глава 16

Была у альбионцев такая поговорка, которую изредка использовала Эсрай. В дословном переводе она означала: «Дерьмо случается». Так вот, у меня было ощущение, будто мне этого дерьма целую панамку принесли, и панамка эта постепенно разрасталась до уровня выгребной ямы, с которой мне необходимо было каким-то образом справиться.