Пожар войны (СИ) - Коган Мстислав Константинович

— Ребят, мы вам не мешаем? — послышался голос Эрика, — Может вам это? В кусты в ближайшие сходить по-быстрому?

— Мы даже отвернёмся и точно не будем смотреть! Зуб даю! — улыбнулся Жак улыбкой, в которой не доставало половины зубов. В отряде он прозвище получил Жак Зубастый.

— Сначала лучше дело сладить, а лишь потом хуй мандой гладить, — задумчиво возразил им Ульф.

Комментировать такое было — только портить. Так что я лишь многозначительно хмыкнул и мы неспешно пошли дальше.

— Ну, а странная сторона вопроса?

— Странная, — девушка на мгновение задумалась, — Да всё тут странно. В особенности то, что мы разгребаем последствия тех событий, которых в действительности… просто не было.

— Почему ты так решила?

— А сам подумай, — она снова взяла небольшую паузу, пытаясь собрать обрывки мыслей в цельную картину, — Мы — пятое поколение агентов. Нам около года. Самая старая из всех известных нам итераций протянула пять лет. Соответственно на одно поколение агентов приходится не больше. Скорее всего — года три по меньшим меркам. Получается, этот мир действительно существует самое большее — пятнадцать лет. А остальное — воспоминания жителей, последствия их поступков и выборов — просто заранее прописанные константы, от которых симуляция отталкивалась, — Айлин повернулась к Бертрану, — Сколько лет сейчас барону? И во сколько он принял предложение Петера?

— Немногим меньше сорока восьми лет. А предложение он принял в двадцать, — голос шпиона был странно-задумчивым. Он явно пытался понять, о чём именно мы тут говорим, и не является ли это какой-нибудь шифровкой. Впрочем, для местных подобные рассуждения и впрямь должны звучать, как бред сумасшедшего.

— Теперь понимаешь, к чему я клоню? — посмотрела на меня Айлин.

— Понимаю, — я не стал отпираться, — Хотя я бы увеличил допуск в твоей теории лет до двадцати. В конце-концов мы ведь не знаем наверняка, может ли итерация несколько раз перерождаться в рамках одного поколения.

— Но это всё равно ничего не меняет, — девушка продолжала настаивать на своём. Я лишь пожал плечами.

— Ты права. Не меняет. Но и это тоже не меняет абсолютно ничего.

— Это ещё почему? — на этот раз в голосе девушки прозвучал вызов.

— Что делает человека… человеком? — я едва заметно улыбнулся. Девушка пристально смотрела на меня, ожидая развития мысли. Остальные тоже молчали, внимательно слушая наш разговор, — Совокупность его воспоминаний, опирающегося на них опыта и последствий его решений.

— Я всё ещё не…

— Сейчас поймешь, — перебил её я. Терпеть не могу, когда вклиниваются в поток мыслей. Вот так одна у тебя ускользнёт — потом лови её за хвост, пытаясь привязать к другой, — Так, о чём бишь я…

— О том, что человека человеком делают воспоминания, — деликатно напомнил Бертран.

— Да, спасибо, — кивнул я и ещё немного помолчал, пытаясь собрать все мысли в кучу, — Так вот, человека делает человеком совокупность его воспоминаний, проистекающего из них опыта и последствий его поступков. Это — основа личности. А теперь, задай себе вопрос — если он считает их реальными, окружающие считают их реальными, последствия этих выборов тоже вполне реальны, так ли важно были ли они в действительности? Их существование или несуществование как-то повлияет на личность Барона или его супруги? Нас разве как-то изменило понимание, что внушенные нам воспоминания есть абсолютная ложь?

— Ну, немного всё-же изменило, — покачала головой девушка.

— Не нас, — возразил я, — Мы остались такие же, какими и были. Даже несмотря на то, что базовые воспоминания для нас были сделаны откровенно хреново. Поменялось наше отношение к миру. Да и то… Не сказать, чтобы сильно. А теперь представь, что у барона даже это никак не менялось?

— Ты хочешь сказать…

— Что для Байрана и его супруги эти события были, есть и будут, абсолютно реальными. Для него и для всех, кто его окружал. И совершенно неважно, случились ли они в действительности или просто «были» константами. Они сформировали их. Сделали их такими, какие они есть сейчас.

— Но можно ли тогда винить их в тех выборах, которые они сделали в не существовавшей реальности? — задумчиво протянула Айлин.

— Сложно сказать, — я пожал плечами, — И да и нет. С одной стороны, за них всё решили другие… В нашей реальности. А в их собственной они выборы делали сами. Так что… Всё зависит от точки зрения. Мир, он ведь в глазах смотрящего. Если один видит яблоко, а другой на том же месте видит грушу — они никогда не найдут меж собой общего языка на сей счёт. И при этом будут правы в рамках своего собственно мира, который им показывают их же глаза. Так же и тут… В общем, я бы не стал их винить. Но и убеждать, что они не виноваты — тоже не нужно.

— Что-то я совсем запуталась, — честно призналась Айлин.

— Понятнее давным давно выразился один из величайших философов нашего собственного мира, — улыбнулся я, — Когда сказал: «Не судите, да не судимы будете.»

— Умный, должно быть, был человек, — послышался деликатный голос Бертрана, — Да и вам бы, по правде говоря, не мечом махать, а в столичном университете преподавать. На кафедре философии. В бытность свою там студентом, я бы с удовольствием вас там слушал, наполняя свою голову знаниями. Пускай порой они выглядят лишь как гипотетические теории, чтобы подвести слушателя к необходимым этическим дилеммам.

— О да, я и без ениверситетов этих ваших почувствовал, как мой котелок наполняется, — гоготнул Остин, забыв при этом уточнить, чем именно. За что тут же получил зуботычину от братьев по оружию.

— Ты смотри, чтобы через край не полилось, — гоготнул Эрик, — А то в прошлый раз когда твой котелок переполнился, оно же всё по штанам потекло!

По окраинам города, к которым мы подошли вплотную, раскатился дружный гогот сопровождавшей меня шестёрки. Я улыбнулся, улыбнулся, наклонился к Айлин и шепнул ей на ухо.

— Вот тебе живой пример того, что мир — в глазах смотрящего. Ну или слушающего. В данном случае.

Она молча кивнула и тут же погрузилась в собственные мысли. Наверняка пыталась, переварить услышанное. Её можно было понять — рассказчик из меня был тот ещё. Быть может суть я и излагал верно, но вот форма… Нет, тут Бертран, был определённо не прав. На кафедре философии за такое меня бы закидали тухлыми помидорами, а то и ещё чем похуже. Нет уж, каждый должен быть на своём месте. Философ — решать проблемы этические. А капитан наёмников…

— И всё-же, почему вы выбрали меч? — поинтересовался шпион, оборвав мою мысль на полуслове.

Впереди уже маячили казармы. И оттуда доносился странный шум. Словно бы орали несколько десятков глоток разом. В этом вое то и дело слышался чей-то мат. Кто-то яростно дубасил палкой в щит. Чья-то фигура уселась на коньке крыши и отчаянно размахивала руками, пытаясь докричаться до тех, кто собрался во дворе.

— Потому что будучи капитаном наёмников, я предпочитаю решать практические проблемы, — ухмыльнулся я, — Коих у меня ровно две. Как найти работу, чтобы завтра моим людям было что пожрать. И как сделать так, чтобы они друг-друга не поубивали со скуки.

— И одну из них, похоже, предстоит решать прямо сейчас, — подытожила наш разговор Айлин, вслушиваясь в яростные вопли бойцов, доносящиеся из-за забора.

Глава 16

«Опасные взгляды»

Страсти за забором накалялись. Орали уже явно больше двух десятков глоток. В воздухе то и дело мелькали гнилая картошка, почерневшие луковицы, потёкшие помидоры и просто комья грязи. Орал и боец, сидевший на коньке крыши, тыча пальцем в нашу сторону. Лица его было не разобрать, но судя по голосу, это был Мика Заноза. Прозвище он своё получил, за то что пока гадил, умудрился загнать себе в задницу здоровенную занозу. Загнал, а потом так со спущенными портками и грязным задом через весь лагерь к палатке Вернона и пропёрся. Вытаскивать.

Я подмигнул ему и немного задержался у ворот, пытаясь вслушаться в суть раздрая. Бесполезно. Вопили все так, что слов было не разобрать. Иногда сквозь их вой прорывались крики Бернарда, но лейтенант уже явно потерял контроль над ситуацией. Что ж, настало время брать дело в свои руки. Я повернулся к ребятам.