Жрец Хаоса. Книга ХVI (СИ) - Борзых М.

Скинув сапоги, мурза порезал себе ступни острым ритуальным ножом, который достал из-за пояса. Босым, словно входит в святилище рода, он вступил в тёмные воды болота, позволяя собственной крови смешаться с кровью предков, навеки бурлившей в ярости и злости. Холодная, вязкая жижа приняла жертву с тихим, довольным чавканьем.

Мурза заговорил, стоя босиком на этой пропитанной смертью земле, воздев руки к небу, туда, где когда-то высился дворец Сахибы-ханум, а теперь лишь гнилые сваи торчали из трясины:

— О великая Первородная! О слившаяся с Тьмой! О эхо души, некогда преданной и уничтоженной, той, кого постарались вычеркнуть из истории, но которую не смогли стереть из памяти рода и империи! Прошу тебя о помощи и справедливости — не для себя.

Он перевёл дыхание, чувствуя, как Тьма вокруг сгущается, прислушивается, пробует его слова на вкус.

— Знаю твоё отношение к мужчинам, кои предали тебя, убили твоих самых близких. Прошу о справедливости и о помощи для такой же, как ты: юной девы, побывавшей замужем, но так и не ставшей женой; проклятой по рождению и при этом используемой, словно инкубатор. Обрати внимание на плоть свою от плоти, кровь свою от крови — и помоги ей, когда придёт час.

Мурза чувствовал, как ноги стремительно засасывала вязкая трясина, даже болота, казалось, замерли, перестав пузыриться кровавыми газами в предвкушении новой жертвы. Когда кровь дошла до груди Латифа Сафаровича, сковав его по рукам и ногам, у енго над ухом раздался женский голос с хрипотцой, низкий, перекатывающийся, точно гром за горизонтом, и в то же время пронизывающий до самых костей:

— Чем ты готов оплатить просьбу?

Латиф Сафарович не колебался ни мгновения:

— Силой, жизнью, кровью — на выбор.

— Хороший выбор. Я хочу всё! — расхохотался женский голос, и смех этот эхом прокатился над болотами, вспугивая невидимых тварей, таившихся в трясине. — Но не всякий потомок достоин помощи. Посмотрим, как себя поведёт твоя внучка. Если окажется недостойной — поплатитесь оба.

Глава 18

Я сидел в гостиной городского особняка, разбирая утреннюю корреспонденцию, когда дворецкий принёс запечатанный конверт из плотной слоновой кости бумаги с вензелем османского султана. Сургучная печать с тугрой — каллиграфической подписью Баязеда IV — была цела, значит, письмо не вскрывали.

— Курьер от османской делегации, — доложил дворецкий. — Передал лично в руки, велел кланяться.

Я сломал печать и пробежал глазами по строкам. Написано было на османском — том самом архаичном варианте, на котором мы с Баязедом беседовали на охоте. Почерк изящный, с завитушками, но твёрдый — явно писал личный секретарь под диктовку.

«Его султанское величество Баязед IV, Повелитель Тьмы и Владыка Османской империи, свидетельствует своё почтение князю Угарову и приглашает его вместе со спутницей посетить Стамбул для изучения древних архивов султанской библиотеки. Его величество полагает, что учёные занятия могут быть полезны обеим сторонам и послужить укреплению взаимопонимания между двумя великими родами».

А ниже — приписка, выведенная явно другой рукой, более размашистой и властной:

«P. S. Возможно, там Вы отыщите древность, равнозначную дару для правящего монарха».

Я хмыкнул и откинулся в кресле. Уж более прозрачного приглашения к обмену сложно было представить. Баязед давал понять: он готов обсудить судьбу Амрапали, но хочет, чтобы я лично явился в его логово. Вежливо, дипломатично, с соблюдением всех приличий — и в то же время абсолютно недвусмысленно.

Там же, в приглашении, указывалось, что в случае согласия князя Угарова вместе со спутницей ожидают в полночь на столичном лётном поле, в особой зоне иностранных делегаций. Ни адреса для ответа, ни просьбы подтвердить визит заранее. Всё по-восточному: явился — согласен, не явился — значит, какие-то дела задержали, и тогда уж можно будет отписаться через посольство.

— Что ж, меня в принципе устраивает, — пробормотал я, откладывая письмо.

Однако же от такой ловли на живца, неожиданно обернувшейся для меня поездкой в османский дворец, следовало предупредить Андрея Алексеевича и Тенишева. По-хорошему — ещё и княгиню, но она сейчас была вне досягаемости.

Император сегодня должен был находиться на Дворцовой площади, на ярмарке чудес. Там я и предполагал поставить его в известность о предстоящем отъезде.

С Тенишевым вышло сложнее. Латиф Сафарович словно в воду канул. Когда я поинтересовался у младшего брата, Митрия Сафаровича, в чём дело и где можно поговорить с мурзой, тот удивился не меньше моего: глава рода Тенишевых отсутствовал на коронационных торжествах.

— С первого дня церемонии не виделись, — признался Митрий Сафарович, хмуря брови. — Я ушёл к вам в лазарет, а он вроде бы должен был остаться еще на охоту.

— Нет, — покачал я головой. — На охоте я его искал и не нашёл.

В контексте привязанности Латифа Сафаровича к внучке мне очень не хотелось бы, чтобы он наломал дров. Но тут уж ничего не поделать. Мурза мужчина взрослый, и следить за ним себе дороже. Оставалось надеяться на его здравомыслие. Хотя, положа руку на сердце, я сам, окажись на его месте, вёл бы себя куда более безрассудно.

Что же касается осады Имперской Службой Безопасности Ночиной в нашем лазарете, то она была снята. По информации от Эсрай, ближе к вечеру в госпиталь явился Григорий Павлович Савельев собственной персоной и отозвал всех своих специалистов, поблагодарив ОМЧС за помощь и межведомственное сотрудничество. Моя супруга, рассказывая об этом, не удержалась от комментария:

— Савельев был сама любезность. Поблагодарил Эльзу и попросил разрешения у Угаровых поучаствовать в судьбе девочки неофициально и непублично связями или финансами.

Меня услышанное не порадовало. С одной стороны, Савельев был патологически честным служащим империи. С другой, подобные предложение явно подтверждали, что он либо его служба как-то оказались причастны к произошедшему магическому чрезвычайному происшествию.

Так или иначе, одна проблема решилась сама собой. Эльза по-прежнему лежала в лазарете, и её тандем с Ночиной оставался стабильным. Стабилизировав Эльзу, я убил двух зайцев сразу: спас сестру и успокоил шторм на одном из концов связи, что привело к общему уравновешиванию. Во всяком случае, Резван передал, что жизненные показатели обеих девушек медленно, но верно приходили в норму. Тьма больше не выплёскивалась, и Ульяна начала понемногу приходить в сознание.

Я свернул письмо султана и убрал его во внутренний карман камзола. Теперь оставалось только подготовить Инари к её роли, дождаться полуночи и отправиться прямиком в пасть ко льву. Или, если быть точнее, — в пасть к тенеманту, что было гораздо опаснее.

Я вышел из особняка и направился на Ярмарку Чудес — туда, где третий, заключительный день коронационных торжеств разворачивался во всю свою пышную, щедрую на чудеса ширь. Это был день, когда император показывался народу и торговал чудесами, но не за деньги, а за саму суть монаршей милости.

«Монарх не берёт — монарх дарует» — гласил девиз этого дня, и вот уже несколько часов Дворцовая площадь за стенами Кремля, обычно служившее плацем для парадов, превратилось в магическую ярмарку.

Третий день коронационных торжеств был открыт для всех подданных без разбора — от родовитых дворян до последнего мастерового. На огромном, утоптанном тысячами ног снегу выросли шатры и палатки всех цветов и фасонов: от скромных полотняных навесов до роскошных, расшитых гербами павильонов древних родов. Над каждым реял родовой штандарт, и каждый предлагал не товар или услугу. Дар — вот что получали подданные в этот день. Маги-лекари принимали больных, алхимики раздавали слабенькие зелья и настои не больше одного в одни руки, боевые маги собирали заявки от желающих пройти отбор в родовые гвардии, семьи артефакторов чинили старые амулеты, маги-природники напитывали маломощные артефакты плодородия, а на дальнем конце площади императорская семья, восседая на походном троне, даровала амнистии и готовилась исполнить одно «разумное желание», вытянутое жребием из тысяч прошений.