Жрец Хаоса. Книга ХVI (СИ) - Борзых М.

— Почему я даже не надеюсь услышать, что ты отправил их на Соловки, где они тихо и сгинули.

Алексей криво ухмыльнулся:

— Вероятно, потому что до сих пор не особо веришь, что я не поимел с этого ни копейки.

— Не передёргивай. Мы отошли от финансовых вопросов к профессиональным. Рассказывай дальше.

— А что тут рассказывать? Читай после списка. Копии не просто так вложены.

Перелистнув страничку со списком из десяти имён, Григорий Павлович вчитался в копии скупых выписок из отчётов разведывательного управления. Первая из которых гласила, что на территории некоего учебного заведения в Османской империи произошёл пожар, в результате которого погибло полсотни учащихся. А в ещё одной выписке значилось об ещё одном несчастном случае в специализированном закрытом женском учебном заведении, в результате чего погибшими считалось полторы сотни девушек.

— Что это?

— Это съехавшие с катушек Пылаев и Темникова, поработавшие на благо Российской империи и при очередном срыве уничтожившие одну из ячеек янычарского корпуса и экспериментальную школу для телохранительниц, созданную для защиты султанш правящей крови Баязедов.

— Как они там оказались?

— В результате операции по внедрению.

Алексей встал с кресла и спокойной походкой подошёл к одному из стеллажей, в который был вмурован ведомственный сейф. Словно фокусник, он вынул из сейфа два листа, завизированных кровью и магическими печатями. Передав документы дяде, Алексей спокойно направился к столику и налил себе горячий кофе. Мелкими глотками отпивая бодрящий напиток, глава департамента наблюдал за выражением лица дяди.

Григорий Павлович бегло пробежал по содержанию этих листов и даже не знал: то ли ужасаться, то ли радоваться предусмотрительности племянника. На двух листах были расписаны согласия Пылаева и Темниковой об участии в операции разведывательного управления с целью проведения диверсий в рядах противника. Там же оба мага давали разрешение на использование в отношении себя алхимии, стирающей им память, а также подписывали согласие с легендой их внедрения в качестве рабов для янычарского корпуса и женского аналога оного.

— Да-да, и приписку читай: куда пошли деньги от продаживнедрения агентов. У Пылаева ежегодно в равных долях передаются родителям. А Темникова так и вовсе сестре обучение оплатила.

— Ты продал русских людей османам в рабство, — Григорий Павлович сам не мог поверить в то, что услышал.

— Я создал рабочую легенду для внедрения, рационально использовав ресурс, который у нас считался опасным. За рубежом он сработал в качестве диверсионной операции, — пожал плечами Алексей. — Агенты были предупреждены о своей дальнейшей судьбе и предпочли погибнуть, заодно прихватив с собой врагов Родины, а не быть по-тихому удавленными в кельях на Соловках, как кутята от бешеной суки.

— Почему Ночина стоит здесь третьей? — не удержался от вопроса Григорий Павлович, уже примерно представляя ответ.

— Да потому что её стабильность зиждется исключительно на связке с княжной Угаровой. Без неё она точно так же пойдёт в разнос, слетев с катушек. Тем более что Тьма, как мы знаем, гораздо более отзывчива к женщинам, или же, напротив, женщины более восприимчивы к Тьме. И если у братца её хватило самоконтроля дойти до ИСБ и сдаться, то Ночина при инициации тебе пять тысяч человек под удар поставила. А когда слетит с катушек — может повторить подвиг Сахибы-ханум в столице.

В рациональном подходе племянника слышалась уверенность в собственной правоте. Где-то за рациональностью заканчивалась человечность и начиналась результативность, от которых Савельеву было попросту не по себе. Но он всё ещё пытался достучаться до племянника:

— Лёша, её пытали и чуть не изнасиловали. Любой другой маг на её месте слетел бы с катушек. Не только тенемантка. Угарова ранг в магии проклятий взяла, когда на арене билась против собственного иллюзорного отца. Все маги разные, а уж женщины и подавно. Ко всем нужен подход. Ломать одарённых женщин с помощью боли и принуждения — пусть к созданию монстров вроде той же Сахибы-ханум.

— Прокол с Ночиной — лишь издержка в целом работающей схемы. Если бы не Большой Сиг, успели бы себе забрать её, а так… либо именем короны теперь её от Угаровых забирать, либо…

Последняя часть фразы утонула в тягостным мыслях Савельева.

Григорий Павлович молчал, в голове его роились мысли одна страшнее другой, при этом он со всем своим опытом работы терялся, не зная, какие действия предпринять.

— Дядь, я и сейчас вижу, как тебя разрывает между долгом перед империей, долгом перед погибшим братом и каким никаким долгом перед родной кровью. Давай я избавлю тебя от терзаний, будь на моём месте любой другой из глав департаментов, ты бы нацепил на него магоподавитель, взял под стражу и, собрав всю полноту информации по скрывшимся операциям, доложил императору. Ведь так? — Григорий Павлович кивнул. — Так не стоит отходить от протоколов, их не просто так придумали. В магоподавителе я не нуждаюсь, а уж служебное расследование в отношении себя как-нибудь переживу. Камеры у нас разного уровня комфортабельности имеются. Так что не вижу проблемы, а все необходимые документы я тебе так или иначе предоставил. Артефакты ведомственные все в сейфе. Код для вскрытия — дата рождения отца.

Латиф Сафарович, плюнув на коронационные торжества, слился с Тьмой и отправился не куда-нибудь, а в старое имение под Казанью — туда, где когда-то погибла Сахиба-ханум. Он покинул имперскую охоту незаметно, растворившись в собственной тени: ни прощаний, ни объяснений, только короткая записка с извинениями оставленная для императорской четы. Сейчас, когда его внучка томилась в плену у османского султана, соблюдать этикет и делать хорошую мину при плохой игре было выше его сил. В отличие от Франца-Фердинанда, в бессильной злобе готового перегрызть горло султану, мурза знал, к кому ещё можно обратиться за помощью, кроме людей.

Отправился он на малую родину, движимый интуицией, и наверняка сам не смог бы сказать, что именно его сподвигло на столь безумный поступок. Почти пять сотен лет осторожного отстранения женщин от власти в роду Тенишевых — и вот результат: нынешний мурза сам едет на поклон к месту гибели последней слившейся с Тьмой.

А всё из-за Алисы. Девочка с его кровью, и так пострадавшая от превратностей своего происхождения, одаренная проклятьем и должная влачить жизнь в одиночестве, имела право не закончить жизнь вот так. Особенно когда впереди забрезжил луч надежды в лице Франца-Фердинанда.

Мурза верил, что русские своих не бросают, и верил, сборная делегация отправится вызволять его внучку. Но что успеет пережить девочка до того — одним богам известно. И к тому же, как показал пример Ночиной, измываться над женщиной можно, даже не прикоснувшись к ней.

Да, можно было лелеять надежду на то, что Алиса попросту убьёт султана проклятием. Но тогда ей самой не сдобровать — шёлковая удавка на шею завершит жизнь его внучки, к которой Латиф Сафарович, успел привязаться, хоть та и воспитывалась в немецком княжестве.

Потому, направляясь в растревоженных чувствах сквозь Тьму к месту бывшего дворца Сахибы-ханум, последней резиденции владетельных ханов Казани, Латиф Сафарович знал: если не достучится до ауры проклятого места, то сам вполне может стать ещё одной жертвой местных болот, кишащих кровью основного рода. Но отчего-то мурза был точно уверен, что так — правильно.

К тому, что осталось от бывшего родового поместья, он прибыл ближе к полуночи. Идеальное время для того, чтобы воззвать к Первородной Тьме. Луна, затянутая облаками, едва пробивалась сквозь пелену, и окрестности тонули в густом, вязком мраке, какой бывает только над гиблыми местами. Снега здесь не было и в помине. Впереди был искорёженный лес, источавший из себя кровавые миазмы. Мёртвые деревья со скрюченными ветвями-пальцами, тянувшимися к небу, стояли в неестественной тишине. Ни птиц, ни зверей, ни даже ветра. Только запах крови и гнили, поднимавшийся от болот, да аура места, что давила, отпугивая всех мужчин, и в то же время аппетитно облизывалась на мурзу, словно он был ещё одним недобитым предателем.