Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

Возмущение переполняет, но привычка быть сдержанной, как пристало жене маршала, делает своё дело. Я упорно молчу, буравя Рана непокорным взглядом.

Возможно, стоит поговорить с ним позже, когда успокоится. Сейчас муж на взводе.

— Когда ты в последний раз трахал мою жену? — спрашивает Регаран у Тейвара, не сводя с меня глаз.

Муж скользит по моему лицу полным злости взглядом, обрисовывая черты. Его ноздри трепещут, как у хищника, который принюхивается при виде добычи.

— Дядя… — голос Тейвара дрожит.

— Отвечай, — искривляет губы Ран, медленно опуская взгляд на мою беззащитную шею, которую он же обхватил своей огромной рукой.

Мне начинает казаться, что на мне стягивается невидимая петля.

— Две недели назад! — выпаливает ложь на одном дыхании мой воспитанник.

— Лживый трус, — сквозь зубы цежу я, не сумев подавить вспыхнувшее раздражение. — Ты хоть понимаешь, что творишь, Тей⁈ Осознаёшь последствия?

— Пошёл вон отсюда, — коротко бросает Ран.

Мальчишка сразу же бросается к двери и стрелой вылетает наружу, шумно дыша.

Мы остаёмся вдвоём.

Я и мой палач.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Ветер с балкона шевелит тяжёлые шторы, всё вокруг пахнет сталью и… Раном.

Этим выматывающим, знакомым до боли ароматом мужской кожи, пепла и чужой крови. Я ненавижу этот запах. Он въелся в меня саму уже давно. Не вытравить.

Я делаю судорожный вздох и прикрываю веки.

Его рука в перчатке всё ещё лежит на моей шее — тяжёлая, холодная.

— Смотри на меня, Мира, — приказывает он.

Я медленно открываю глаза.

Ран близко. Слишком. Его губы на расстоянии вдоха. Его дыхание касается кожи.

— Ты показала свою истинную натуру, — негромко говорит муж. — Ты можешь носить шелка, можешь говорить без вашего мерзкого варийского акцента… но ты так и не стала леди. Ты всегда останешься дикаркой, сколько тебя не дрессируй. Ты вся покрыта грязью, замаскированной под благородство. Я ненавижу это.

Вопреки своим словам, Ран склоняется ближе и втягивает носом воздух возле моей щеки. Его вторая рука ползёт от колена к бедру, бесстыдно задирая пышную юбку платья.

— Больше всего ненавижу твой запах. Не могу его забыть, он мерещится мне даже в пылу битвы, когда кровь льётся рекой, — яростно шепчет он, подаваясь вперёд и прижимаясь ко мне всем телом.

— Отпусти, — требую я, руками упираясь в сильные мужские плечи.

Мне страшно. Рука мужа замирает под моей юбкой, когда касается оголённой кожи прямо над дорогими шёлковыми чулками.

— Так тебе нравится? Этого тебе не хватало? — лицо Рана в паре сантиметров от моего.

— Нет. Не надо, — мотаю головой в сторону, но рука мужа прочно фиксирует мою шею.

Не давит, но удерживает. Достаточно сильно, чтобы я не могла вырваться.

— А я думаю, что ты лжёшь, — говорит он.

Я дышу через раз, наблюдая, как он упивается моими эмоциями.

Ненависть, стыд, страх, отчаяние. Ему нравится всё, что он видит.

Я закусываю губу и почти сразу осознаю свою ошибку.

Губы Рана обрушиваются на мои внезапно — грубо, яростно, словно этим поцелуем он хочет разорвать меня, стереть с лица земли моё достоинство и меня саму. Его рот горячий, настойчивый, лишённый нежности. Это не страсть. Это болезненная демонстрация силы, подчинения, проклятого «ты принадлежишь мне», вырезанного в каждом движении, в каждом резком толчке его губ.

Ран вжимается в меня всем телом, сжимает мои бёдра так, что я чувствую, как ткань платья жалобно трещит под мужскими пальцами. Его хватка — собственническая, хищная. Он не мужчина, а зверь. Дракон, помечающий добычу.

Муж уже проделывал нечто подобное, возвращаясь спустя долгое время. Но сейчас он совсем дикий и безумный. Возможно, метка истинности на него влияет.

Рука с шеи соскальзывает, и я успеваю вдохнуть. Но ненадолго — она тут же ложится на талию, прижимая меня к нему ещё сильнее.

Мои руки сжаты в кулаки и лежат на его плечах. Я не отвечаю, но и не сопротивляюсь. Терплю, чувствуя пульсирующую боль под рёбрами — там, где дико стучит сердце.

Он решил унизить меня. Что же, я принимаю своё наказание.

И вдруг Ран отстраняется.

Резко.

Смотрит на меня сверху вниз, дышит тяжело. В его глазах лютый мрак.

— Течная сука. Уверен, ты уже вся мокрая, — цедит он, вытирая руки об одежду, будто коснулся чего-то мерзкого и неприятного. — А ведёшь себя, как ледяная статуя.

У меня внизу живота предательски тянет, дыхание никак не может выровняться. Но я научилась контролировать себя, научилась подавлять метку истинности и эмоции, которые она вызывает.

Ран — чудовище.

Я перевожу взгляд на руки мужа.

Регаран никогда не снимает перчаток.

Было время, когда я была наивной влюблённой идиоткой в свои восемнадцать и мечтала, чтобы он коснулся моей кожи, чтобы гладил меня и ласкал. Но он всегда носил железные с острыми шипами перчатки, либо заменял их простыми кожаными.

Дурь, гуляющая в моей голове по молодости, быстро выветрилась. А с ней и желание узнать зачем он постоянно их носит.

Я хотела лишь одного — чтобы муж возвращался с войны как можно реже. К моему счастью, так оно и было.

— Ты дала мне повод от тебя избавиться. Теперь я смогу запросить развод, — цедит он.

Да, может. В императорской семье женщине не простят измену. Тем более с воспитанником и родственником мужа. Это скандал, и скоро о нём будет судачить весь Имрияс.

Мелькает мысль, что быть может, Ран сам всё это подстроил, но нет. Это не в его стиле. Какой зверь бы он ни был, у него есть своеобразный кодекс чести. Он ненавидел меня все эти годы, но не пытался избавится, хотя мог бы. Для него долг — превыше всего. А я часть этого долга.

— Думаю, развод одобрят, несмотря на статус вашей семьи, — я выпрямляюсь, оправляю платье и привожу в порядок волосы.

Я специально отделяю себя от них. Впервые за много лет. Мне горько и обидно. Я не справилась.

Но как есть.

Меня и мою семью ждёт позор и осуждение.

Глава 3

Наш особняк похож скорее на небольшой дворец. Четырёхэтажный, белоснежный, с колоннами, террасами и балконами, обвитыми цветущим вечношипом.

Его фасад переливается на солнце, будто он покрыт нежной глазурью. Шикарный сад тянется позади особняка — с фонтанами, беседками, редкими деревьями, завезёнными с южных островов.

Здесь всегда сладко пахнет цветами, а по утрам поют птицы.

Я жила в этом доме последние двенадцать лет как полноправная хозяйка.

При всех недостатках мужа, при всей его ненависти ко мне, я никогда не была стеснена в средствах. И он никогда не указывал мне, как обустраивать быт.

Особняк для него — формальность. Место, где можно пожить месяц или два, а потом снова уехать на годы — воевать и убивать.

Раньше дом выглядел по-другому, но со временем я поменяла здесь практически всё. От камней на фасаде до расписных потолков в банкетном зале.

Перестроила внутренний двор, добавила галерею с арками, вырастила сад по собственному вкусу.

Каждая комната в доме отражает моё видение комфорта. Здесь нет шикарного роскошества, столь любимого придворными леди. Но есть та выверенная гармония, которая заставляет замереть, почувствовать уют и домашнее тепло. Так меня учила мама.

Каждая ваза, каждый ковёр, каждый шов на портьерах в доме — это я.

И я была счастлива! Да, мой брак был далёк от идеала. По сути его и браком не назовёшь. Но можно же быть счастливой и без этого.

Элли и Тей выросли в этом доме. Стоит лишь закрыть глаза, и я слышу их смех, звучащий в этих коридорах, на лестницах, под арками сада. Лёгкий и звонкий.

Стоит закрыть глаза, и я вижу их: маленьких, одетых по последней дворцовой моде, но босоногих и с вымазанными вареньем лицами. Они гоняются друг за другом по галерее, прячась за колоннами, шепчут свои детские секреты, верят, что этот дом — их мир, их крепость.

Два дня я не видела мужа и воспитанников. Они во дворце, а я здесь.