Я думала. Не о том, справедливо ли это, а о том, возможно ли. Списать двадцать три года, как списывают безнадёжный долг: акт, подпись, печать, и в реестре пустая строка, означающая, что операция завершена и претензий нет.
Бухгалтерски — возможно. Этически — сложнее. Но этику Мервин растерял давно, а мне нужны были его показания больше, чем его раскаяние.
— Договорились, — сказала я. — Пустая строка. Закрытый счёт.
Мервин кивнул. Медленно, один раз. Потом протянул руку к кружке, которую двадцать минут назад отодвинул. Взял. Понюхал. Поморщился.
И выпил. Одним глотком. Весь хвойный чай, холодный, горький, рикин.
Поставил кружку. Поднял глаза.
— Отвратительно, — сказал он. — Как и обещал.
— Зачем тогда пили?
— Потому что, леди Маша, вы сделали для меня то, чего не делал никто за двадцать три года. Вы дали мне плохой чай и честное предложение. Обычно бывает наоборот: чай хороший, предложение гнилое.
Он встал. Одёрнул камзол, простой, без вышивки. Подошёл к двери.
— Мервин.
Он обернулся.
— Если хотите, можете вести бухгалтерию поселения. В том доме, куда поедете. Только, ради всех здешних богов, ведите её честно.
Его рот дрогнул. Не улыбка, нет, та умерла где-то между моим перечислением его схем и кружкой хвойного чая. Скорее судорога, короткая, горькая, похожая на смех, который не решился стать смехом.
— Двадцать три года, — сказал он тихо. — Я ни разу не вёл честную бухгалтерию. Ни разу. Даже для себя. Даже в голове. — Пауза. — Будет интересно попробовать.
Он вышел.
Я осталась одна, в комнате, которая пахла хвойным чаем и концом чего-то долгого. Взяла его кружку, пустую, с осадком на дне. Понюхала. Улыбнулась.
«Мервин. Казначей. Статус: свидетель. Условие: аннулирование по завершении. Дело: закрывается.»
Потом дописала мысленно, для себя:
«Двадцать три года — долгий срок. Но иногда одна кружка плохого чая, выпитая по доброй воле, стоит больше двадцати трёх лет хорошего, выпитого по принуждению.»
* * *
На следующий день начались показания.
Мервин работал, как работал всегда: методично, аккуратно. Он сидел за столом в библиотеке, Ольвен записывал, я проверяла, и Мервин говорил. Двадцать три года данных, организованных так, что Ирина Павловна заплакала бы от зависти: хронология, перекрёстные ссылки, подтверждающие документы.
— Четырнадцатого числа месяца Серебряного Оленя, год Белого Ветра, — диктовал Мервин, — лорд Дариен передал через курьера Вальта инструкцию: увеличить статью «особые расходы Совета» на пятнадцать процентов. Цель — создать видимость финансового кризиса в Ашфросте перед заседанием Совета Пяти. Курьер получил подтверждение и три золотые монеты за доставку. Расписка хранилась в тайнике под третьей ступенью восточной лестницы.
— Хранилась? — спросила я.
— Хранится. Я ничего не уничтожил. Всё на месте.
Я посмотрела на него. Двадцать три года хранить расписки, квитанции, подтверждения, вещественные доказательства собственного предательства. Не из глупости, из расчёта: страховка. Компромат на Дариена, который можно выложить, если хозяин решит от него избавиться.
— Вы всегда знали, что этот день придёт, — сказала я.
Мервин не поднял головы от стола. Но пальцы, сцепленные на коленях, дрогнули.
— Я знал, что один из двух дней придёт, — сказал он. — Либо тот, когда Дариен решит, что я больше не нужен. Либо тот, когда кто-нибудь в Ашфросте окажется умнее меня. Двадцать три года я ставил на первый вариант. Вы, леди Маша, оказались вторым.
— Это комплимент?
— Это констатация. Комплименты — для людей, которых я уважаю. Вас я... — он замялся, подбирая слово, и это было так непохоже на обычного Мервина, у которого каждое слово лежало наготове, как нож в ножнах, что я насторожилась.
— Вас я боюсь, — закончил он. Просто. Без масла, без усмешки.
— Бухгалтеров все боятся, Мервин. Это профессиональное.
Он не ответил. Вернулся к показаниям. Ольвен скрипел пером. Я проверяла цифры, сверяла с моими записями, отмечала расхождения. Работа, обычная, методичная, привычная. Только масштаб другой: не квартальный отчёт ЛогиТранса, а двадцать три года финансового предательства в замке с драконом.
К вечеру у нас было сто четырнадцать страниц. Сто четырнадцать страниц показаний, которые на Совете Пяти лягут на стол, как кирпичи, и из этих кирпичей мы построим стену между Ашфростом и Дарьеном.
Мервин встал последним. Потянулся, как человек, который сидел слишком долго. Подошёл к двери. Обернулся.
— Леди Маша.
— Да?
— Передайте Рику, что чай у него отвратительный. Всегда был. Я двадцать три года пил его и молчал из вежливости.
— Из вежливости или из конспирации?
Пауза. И тогда, впервые за всё время, что я знала Мервина, случилось невозможное: он улыбнулся по-настоящему. Не масляно, не обволакивающе, не с камнем под мхом. Коротко, криво, одним углом рта, как человек, который разучился и пробует вспомнить.
— Из привычки, — сказал он. — Оказывается, это третий вариант.
Дверь закрылась.
* * *
Ночью я лежала рядом с Кайреном и считала. Не формулы. Людей.
Гардан — в Нижних Лугах, с сестрой и двумя детьми, под присмотром старосты. Закрытый счёт. Маленький, грязный, печальный, но закрытый.
Мервин — в гостевой комнате Ашфроста, последние ночи перед Советом. Сто четырнадцать страниц показаний, магическая клятва, пустая строка в конце. Почти закрытый. Счёт, который станет чистым, когда чернила на последнем листе высохнут.
Два человека. Две судьбы. Одна система, которая их перемолола и выплюнула, как мельница зерно.
— Ты не спишь, — сказал Кайрен в темноту.
— Считаю.
— Что?
— Потери. Гардан потерял пять лет. Мервин — двадцать три. Оба платили за чужую войну, только с разных сторон. Гардан — серебром, которое жгло карман. Мервин — улыбкой, которая не доходила до глаз.
Кайрен повернулся ко мне. В темноте его глаза светились, едва заметно, серебристым, как линии на его руках. Драконье зрение. Он видел в темноте лучше, чем я при свечах.
— Ты жалеешь Мервина.
— Нет. Жалость — для тех, кто не виноват. Мервин виноват. Двадцать три года, сознательно, методично, с полным пониманием последствий. Но... — я подбирала слова, как подбирают камни для кладки: каждый должен лечь точно, — ...но я понимаю механизм. Маленькая ложь, потом побольше, потом ещё, и однажды оглядываешься и видишь, что стоишь посреди конструкции, которую сам построил и которая тебя же держит. Уйти нельзя, потому что всё рухнет. Остаться нельзя, потому что всё гниёт. И ты просто продолжаешь. Каждый день. Двадцать три года.
— Звучит знакомо, — сказал Кайрен тихо.
Я повернулась к нему.
— Нет. Ты, Кайрен, ты держал проклятие. Каждую ночь, сто лет, ценой собственной жизни, чтобы другие жили. Мервин кормил проклятие. Каждый день, двадцать три года, ценой чужих жизней, чтобы самому выжить. Это не одно и то же.
— Но механизм тот же: ловушка, из которой не видно выхода.
— Да. Механизм тот же. Только результат разный. Из твоей ловушки мы вытащили героя. Из его — свидетеля.
Кайрен протянул руку. Нашёл мою в темноте. Пальцы тёплые, линии на коже едва светятся.
— Два закрытых дела, — сказал он.
— Два закрытых счёта. Чисто.
Пульс под рёбрами, один на двоих, бился ровно. За окном горы стояли в темноте, неподвижные, как числа, которые больше никто не подделывает. В гостевой комнате первого этажа Мервин, возможно, смотрел в потолок и впервые за двадцать три года не планировал завтрашнюю ложь. В Нижних Лугах, за перевалом, Гардан, может быть, обнимал племянников и думал о серебре, которое больше не жжёт.
Или нет. Может, оба спали. Может, обоим было всё равно.
Но в моей тетради, в рукаве ночной сорочки, два дела были помечены одинаково: «Закрыто. К пересмотру не подлежит.»
А открытых оставалось восемь. Дариен. Совет. Берен. Тарен Морр. Элара. Формула зеркала. Тело-оболочка. Портал между мирами.
