Пахло иначе. Не замком, не камнем, не можжевельником из камина. Землёй. Хвоей. Талым снегом. Чем-то цветочным, сладковатым, чему я не знала названия.
— Сребролист, — сказала Марисса, поймав мой взгляд. Она ехала рядом, на своей серой лошадке, и выглядела спокойнее, чем я ожидала. Дорога ей шла: свежий воздух вернул цвет щекам, и она перестала казаться хрупкой. Худой — да, но не ломкой. — Это куст. Растёт только в горах, выше тысячи локтей. Цветёт первым, ещё по снегу.
— Ты знаешь растения?
— Мама учила. Она думала, пригодится. Для невесты полезно знать, какие травы лечат, какие отравляют. — Она поймала мой взгляд и добавила: — Она шутила. Наверное.
Я посмотрела на неё. Марисса ответила спокойными тёмными глазами, в которых было ровно то, что она сказала Кайрену при первой встрече: «Я говорю то, что вижу.» Ни больше, ни меньше. С этой девушкой нужно было держать ухо востро, но не потому что она опасна. Потому что рядом с ней невозможно врать.
Кайрен ехал впереди. Без камзола, в дорожной куртке, и ветер трепал серебристые пряди у висков. Он сидел в седле так, как делал всё: прямо, точно, без лишних движений. Но что-то в нём изменилось. Он оглядывался. Не назад, на меня (хотя и на меня тоже, коротко, когда думал, что я не замечу; я замечала всегда) — по сторонам. На деревья, на горы, на небо. Как человек, который сто лет смотрел на мир через бойницу и вдруг вышел наружу.
На привале, у ручья, где лошади пили, а Торен разворачивал мэгины пироги, Кайрен сел рядом со мной на камень и сказал:
— Я забыл, как пахнет дорога.
— Сребролистом?
— Нет. Далью. Когда впереди что-то, чего ты ещё не видел.
Пироги были с мясом и с грибами. Мэг положила их в отдельные свёртки: «М» на одном, «Г» на другом. Мервин ел в стороне, на поваленном стволе, аккуратно, не роняя крошек. Привычка человека, который двадцать три года следил за каждым движением. Даже теперь, когда следить было не за чем, руки работали на автомате: ровные движения, салфетка, ни пятнышка.
Марисса подсела к нему. Я видела издалека: Мервин дёрнулся, напрягся, но не встал. Марисса что-то сказала. Мервин ответил. Коротко, сухо. Марисса кивнула, помолчала, потом сказала ещё что-то. Мервин замер. Потом, медленно, — кивнул.
Позже я спросила Мариссу, о чём они говорили.
— Он боится, — сказала она. — Не Совета. Не Дариена. Того, что будет после. Пустоты. Он всю жизнь был чем-то, казначеем, шпионом, связным, всегда роль, всегда маска. А теперь маски кончились, и под ними — он не знает, кто.
— Ты это почувствовала?
— Я это увидела. Он ест так, как будто за ним следят. Складывает салфетку вчетверо. Проверяет, не испачкался ли, каждые три минуты. Это не аккуратность. Это привычка к наблюдению. Он наблюдал за другими и знал, что наблюдают за ним. Сейчас никто не наблюдает, а привычка осталась. Тело помнит то, что голова уже забыла.
Двадцать лет. Этой девушке двадцать лет, она провела половину жизни в тайном укрытии, а видит людей насквозь. Дар, который Вирена назвала чувством лжи и правды. На Совете это будет ценнее любого аудита.
* * *
К вечеру мы спустились с гор.
Перевал Серой Совы остался за спиной, и мир изменился. Ели уступили место дубам, широким, раскидистым, с первой весенней зеленью. Дорога выровнялась, пошла вдоль реки — широкой, мутной от талых вод, с берегами, заросшими ивняком. Воздух стал мягче, теплее. Пахло уже не горами — равниной: пашней, дымом, навозом, жильём.
Деревни. Настоящие деревни, первые, которые я видела в Аэтерии. Низкие дома с соломенными крышами, заборы, колодцы, куры, дети, босые и чумазые, которые выбегали к дороге и смотрели на нашу процессию круглыми глазами.
— Дракари! — крикнул один, лет шести, показывая на Кайрена. — Мамка, дракари!
Кайрен не повернул головы. Но я видела, как дрогнул уголок его рта. Привык быть чудовищем из сказки. Не привык, что дети кричат это с восторгом, а не со страхом.
На ночлег остановились на постоялом дворе, у торгового тракта. Каменный дом, два этажа, вывеска с нарисованной подковой, двор, заставленный телегами. Хозяин — толстый лысый мужчина с красным носом и фартуком, заляпанным соусом, — увидел герб Ашфроста на плащах стражников и побледнел.
— Лорд... лорд Ашфрост? Здесь? У нас?
— На одну ночь, — сказал Торен. — Пять комнат. Ужин. Конюшню.
— П-пять... да, конечно, сейчас, мигом, жена, Эльза, ставь воду! Лорд Ашфрост!
Он засуетился, забегал, что-то крикнул кому-то внутри. Из дверей выглянула женщина, вытирая руки о передник (все женщины в этом мире вытирают руки о передник; это универсальный жест, как рукопожатие, только честнее). Увидела Кайрена. Ахнула.
— Рик предупредил бы заранее, — сказала я Кайрену, когда мы поднимались по лестнице.
— Рик предупредил. Неделю назад. Послал гонца с оплатой вперёд.
— И хозяин всё равно паникует?
— Последний раз лорд Ашфроста покидал замок двадцать три года назад. Для людей это событие. Как если бы... — он подбирал сравнение.
— Как если бы главный аудитор Счётной палаты лично приехал проверять ларёк с шаурмой, — сказала я.
Кайрен посмотрел на меня. В его глазах я увидела знакомый вопрос: «Половину слов не понял, но звучит правильно.»
— Да, — сказал он. — Примерно так.
Комната оказалась маленькой, чистой и с кроватью, которая скрипела при каждом движении. Кайрен сел на неё. Кровать взвыла.
— Мы можем спать на полу, — предложил он.
— Мы можем спать тихо.
Тень. Тёплая.
* * *
Ужин был внизу, в общем зале. Длинный стол, лавки, запах жареного мяса и кислого эля. Хозяин расставил перед нами всё лучшее: жаркое, свежий хлеб, мёд, козий сыр, тушёные овощи. Его жена носила блюда с таким рвением, что я боялась — уронит.
Кайрен сидел во главе стола и ел молча. Без перчаток. Серебристые линии на руках мерцали в свете камина, и другие постояльцы — трое купцов и возчик — косились на них с тем выражением, с каким люди смотрят на что-то завораживающее и пугающее одновременно.
Один из купцов, осмелев после второй кружки эля, подсел к Торену.
— Это правда лорд Ашфрост? Тот самый?
— Тот самый.
— А правду говорят, что проклятие снято? Мой двоюродный брат торгует в Нижних, слышал от пастухов...
— Правду, — сказал Торен. И ничего больше. Торен был щедр на молчание и скуп на слова, как хороший казначей с деньгами. Мервин, сидевший в углу, наверняка оценил иронию.
Марисса поймала мой взгляд через стол. Чуть кивнула в сторону купцов и приподняла бровь. Я поняла: «Они не лгут. Искреннее любопытство, не разведка.» Полезно. Очень полезно.
После ужина я вышла на двор. Ночь была тёплой — непривычно после ашфростских ночей, когда воздух обжигал лицо, как кислота. Здесь, внизу, весна уже победила: лягушки орали в канаве, где-то мычала корова, и звёзды казались ближе, мягче, сытее.
Кайрен нашёл меня у колодца. Встал рядом. Молча.
— Завтра к вечеру будем у Бальтазара, — сказала я.
— Да.
— Ты знаешь его?
— Встречались. Дважды. Первый раз — сто лет назад, на коронации его отца. Второй — двадцать три года назад, на перемирии с Западным пределом. Он был молод тогда. Энергичный, любопытный, задавал много вопросов. Сейчас ему за восемьдесят, и он собирает фарфор.
— Рик говорил.
— Рик всё говорил. Рик — это ходячий архив Ашфроста, только с чайником.
Я засмеялась. Тихо, в ладонь. Кайрен покосился на меня. Не тень — что-то ближе к настоящей улыбке, которая проявлялась на его лице медленно, по слоям, как водяной знак на купюре.
— А Аэрин?
— Леди Аэрин. Восточный предел. Встречались один раз, на том же перемирии. Невысокая, быстрая, с глазами, которые всё запоминают. Она нейтральна, но нейтральность Аэрин — это не безразличие. Это выжидание. Она наблюдает, оценивает, и когда делает выбор — не отступает.
— А Вельмар?
Кайрен помолчал.
— Лорд Вельмар. Южный предел. Человек Дариена. Не шпион, не агент — союзник. Они вместе тридцать лет. У Вельмара земли на границе с Западным пределом, и Дариен может сделать его жизнь невыносимой одним росчерком пера. Вельмар это знает и предпочитает послушание.
