— Почему Даррен не воспользовался этим раньше?
— Не было повода. Рейнар восстановился. Не полностью, но достаточно. Дом держался. Сердце молчало, а молчащее Сердце невозможно требовать под опеку: формально опасности нет. Но теперь…
— Теперь Сердце просыпается.
— И новая жена с кровью очага признана домом на празднике первого хлеба, но не закреплена советом. Для Даррена это либо угроза, либо возможность.
Я поняла.
Слишком ясно.
— Если он докажет, что Рейнар опасен, а я незаконно вмешалась в магию дома…
— Он потребует королевский совет. Обвинит Рейнара в сокрытии нестабильного Сердца, вас — в самовольном пробуждении родовой магии, меня — в подделке счетов, но так, чтобы я стал удобным свидетелем. Тави могут забрать под опеку Сорелей как несовершеннолетнего драконьей крови.
Мне стало нехорошо.
Не от яда. От смысла.
— Вы поэтому молчали.
— Я молчал, потому что был трусом.
— И потому что вас держали.
Он горько усмехнулся.
— Это приятнее звучит.
— Но не всё объясняет.
Кайр снова сел напротив.
— У меня есть сестра.
Я не ожидала.
— Где?
— На юге. В землях Сорелей. Вдова. Двое детей. После пожара я отправлял ей деньги. Через каналы Даррена, потому что дороги были небезопасны. Глупо, да? Управляющий старого замка, который читает ложь в счетах, сам отдаёт повод держать себя за горло.
— Он угрожал им?
— Не прямо. Даррен ничего не делает прямо. Он писал: “Какая хрупкая нынче зима в южных долинах, Кайр. Болезни ходят. Дороги опасны. Было бы жаль, если помощь до вашей семьи не дошла”. Потом приходили письма от сестры с благодарностью лорду Сорелю за защиту.
Я смотрела на него и впервые не знала, что чувствую.
Злость была. Конечно была. Из-за соли, счетов, закрытых дверей, отвара, его безупречной вежливости, под которой прятались страх и сделки.
Но рядом со злостью стояло понимание. Некрасивое, ненужное, мешающее. Такое, из-за которого мир перестаёт делиться на злодеев и жертв.
— Вы могли сказать Рейнару.
— Когда? В какой день? Когда он сидел у двери Тави и слушал, дышит ли мальчик? Когда сжёг собственную руку, пытаясь удержать северный очаг? Когда Даррен уже имел мои подписи? Я откладывал. Один день, другой. Потом ложь стала частью порядка. А порядок — моя работа.
— Ужасная защита.
— Да.
Я откинулась на спинку стула. Голова закружилась.
Кайр сразу заметил.
— Вам плохо.
— Мне сегодня вообще не особенно хорошо.
— Позвать Мар…
— Не надо.
Он замолчал.
Я закрыла глаза на секунду, потом открыла.
— Арен Витт жив?
— Я не знаю.
— Не врите.
— Я не знаю, — повторил он, и теперь я ему поверила. — Но думаю, да.
— Деньги шли ему?
— Или тому, кто использовал его имя.
— Через Даррена.
— Да.
— Где искать?
Кайр медленно выдохнул.
— Старый стекольный дом у северной дороги. До пожара там делали панели для оранжереи. Потом мастерская закрылась. Но в счетах Сорелей она всё ещё проходит как склад.
— Почему вы не сказали раньше?
Он посмотрел на дверь.
— Потому что если Рейнар пойдёт туда сейчас, Даррен получит то, что хочет.
— Что именно?
— Дракона, сорвавшегося без решения совета, без доказательств, на землях, связанных с южными поставками. Достаточно пары свидетелей, чтобы заявить: Изумрудный дракон опасен, неуправляем, действует под влиянием новой жены и пробуждённого Сердца.
Я тихо выругалась.
Не так красиво, как Марта, но от души.
Кайр поднял бровь.
— Госпожа Марта влияет на вас.
— В хорошем смысле.
— Несомненно.
Мы оба почти улыбнулись.
Почти.
Потом я сказала:
— Мне нужно к Рейнару.
— Леди Лиара.
— Что?
— Скажите ему так, чтобы он сначала думал.
— Вы просите многого.
— Я знаю.
Я встала слишком быстро.
Комната поплыла.
Кайр подался вперёд, но я удержалась за стол.
— Не трогайте, — сказала я.
— Я не собирался причинить вред.
— Сегодня это сложно определить.
Он кивнул.
— Справедливо.
У двери я остановилась.
— Господин Норн.
— Да?
— Я не знаю, простят ли вас.
— Я тоже.
— Но если вы снова выберете удобное молчание, я лично попрошу Марту сварить вас в серой соли.
Он впервые улыбнулся почти по-настоящему.
— Убедительная угроза.
— Я учусь у лучших.
Рейнар ждал не за дверью.
Конечно нет. Он был слишком упрям, чтобы выполнить мою просьбу полностью, и слишком горд, чтобы стоять у порога как встревоженный муж. Поэтому он ждал в конце коридора, у окна, где дождь бил по стеклу мелкой ледяной крупой.
Не подслушивал.
Просто находился достаточно близко, чтобы ворваться, если я издам неправильный звук.
В его мире это, вероятно, называлось “уважать границы”.
— Вы бледная, — сказал он, едва я подошла.
— А вы предсказуемы.
— Кайр?
— Говорил.
— Всё?
— Достаточно, чтобы вы захотели кого-нибудь убить.
— Лиара.
— Вот поэтому сначала слушайте до конца.
Он смотрел на меня, и я видела: терпение у него держится на последней нитке.
Я рассказала.
Про документы. Про право опеки. Про подписи Кайра. Про сестру на землях Сорелей. Про то, как Даррен держал управляющего. Про стекольный дом у северной дороги. Про то, что если Рейнар сейчас сорвётся, это может стать ловушкой.
С каждым словом лицо Рейнара становилось спокойнее.
Это было плохо.
Очень плохо.
Гнев, который выходит наружу, можно остановить. Гнев, который становится ледяным, уже выбирает оружие.
Когда я закончила, он сказал:
— Орин.
Капитан появился из соседнего коридора так быстро, что даже не сделал вид, будто проходил случайно.
— Милорд.
— Собрать людей. Десять лучших. Без гербов. Через старые ворота. Стекольный дом у северной дороги.
— Рейнар, нет, — сказала я.
Он даже не посмотрел.
— Даррена держать под охраной. Кайра — в кабинет, двое у двери. Тави к Асмере. Лиару — в комнаты.
Вот тут во мне что-то тихо, окончательно щёлкнуло.
— Что?
Рейнар повернулся ко мне.
— Вы слышали.
— Да. Поэтому и спрашиваю.
— Вы едва живы после отравления. Вы сделали достаточно.
— Не вам решать, сколько я сделала.
— Мне.
Одно слово.
И в нём был не муж. Не партнёр. Хозяин.
Холодный северный лорд, привыкший, что люди делают то, что он сказал, потому что последствия непослушания хуже.
Орин резко посмотрел в сторону.
Умный.
— Повторите, — сказала я тихо.
Рейнар нахмурился.
— Что?
— Повторите. Чтобы я убедилась, что правильно услышала. Вы отправляете меня в комнаты, пока сами идёте прямо в ловушку, о которой я только что предупредила?
— Я не иду в ловушку.
— Конечно. Ловушки ведь вежливо отступают перед мужским упрямством.
— Лиара, не сейчас.
— Именно сейчас.
— Вы больны.
— А вы напуганы.
Он замолчал.
Орин вообще перестал дышать.
— Да, — сказала я, шагнув ближе. — Напуганы. За Тави. За дом. За меня, если это слово вам не слишком неудобно. За то, что Даррен держал вас за горло через документы, а вы не знали. И сейчас вы хотите сделать хоть что-то, где всё просто: есть враг, есть дорога, есть огонь.
— Осторожнее.
— Нет.
Я уже не могла остановиться.
Слишком много всего за эти дни меня пытались отодвинуть: от кухни, от кладовых, от оранжереи, от Тави, от правды, от собственного места в этом доме. И каждый раз это называли заботой, порядком, безопасностью.
— Вы обещали слушать.
— Я слушал.
— Нет. Вы выслушали. Это не одно и то же.
— Я не позволю Даррену продолжать.
— А он именно этого ждёт! Чтобы вы перестали думать.
— Достаточно.
— Нет!
Голос сорвался так громко, что в коридоре зазвенело стекло.
