Я почувствовала, как в ладони вспыхнула зелёная боль. Ожог отозвался, но было всё равно.
— Вы можете приказать слугам, стражникам, управляющим. Можете запереть двери, запретить имена, закрыть целые крылья и назвать это защитой. Но я не вещь в ваших покоях, Рейнар. Не вторая запись в брачном договоре. Не удобная очажная кровь, которую надо убрать подальше, когда мужчины идут решать судьбу дома.
Он смотрел на меня страшно.
Но я уже видела: попала.
Не в гордость.
Глубже.
— Я не считаю вас вещью, — сказал он глухо.
— Тогда перестаньте распоряжаться мной так, будто считаете.
Тишина.
В дальнем конце коридора хлопнула дверь. Кто-то тут же отступил, поняв, что попал не в тот момент.
Рейнар медленно произнёс:
— Орин. Выполнять.
— Милорд…
— Сейчас.
Капитан сжал челюсть.
Потом поклонился.
— Да.
Он ушёл.
Я смотрела на Рейнара и не узнавала его. Нет, неправда. Узнавала. Именно этот мужчина встретил меня у алтаря холодными глазами. Именно он говорил о комнатах, статусе и содержании. Именно он запретил трогать всё, что болит.
И именно поэтому стало так больно.
Потому что я уже успела увидеть другого.
— Не смейте, — сказала я.
— Что?
— Делать вид, что это забота.
Он подошёл ближе.
— А что это, по-вашему?
— Страх, который вы снова одели в приказ.
На его лице дрогнул мускул.
— Я не потеряю ещё одну женщину из-за этого дома.
Слова ударили.
Вот она, правда. Не вся, но живая.
Я должна была смягчиться.
Наверное.
Но внутри у меня ещё горел яд, зелёный огонь, детский голос Тави, шёпот Элианы, и всё это не позволяло принять клетку даже из страха потерять меня.
— А я не собираюсь жить как память о той, кого вы не спасли.
Он отшатнулся.
Не телом. Взглядом.
И мне стало больно сразу, мгновенно. Потому что это было жестоко. Очень. Но если бы я забрала слова обратно, они всё равно остались бы между нами — только гнить начали бы внутри.
Рейнар выпрямился.
— Вас проводят в комнаты.
— Попробуйте.
— Лиара.
— Нет. Я выйду сама.
Я развернулась и пошла.
Не в восточное крыло.
Куда угодно, только не туда, куда меня отправили.
За спиной Рейнар сказал что-то резкое стражнику. Я не разобрала. Или не захотела.
Коридоры расплывались перед глазами. Слабость после яда вернулась, но злость держала лучше любого отвара. Я шла вниз, через боковую лестницу, мимо портретов, которые наверняка осуждали мою походку, платье, поведение и выбор мужа.
Пусть.
Мокрый воздух ударил в лицо, когда я вышла во внутренний двор.
Дождь уже не просто моросил. Он падал ледяными косыми нитями, почти крупой. Камни двора блестели чёрным. Старый ясень у восточного крыла качал ветвями, как пальцами. В открытых галереях горели лампы, и их зелёный свет дрожал в лужах.
Я прошла до середины двора и остановилась.
Холод быстро пробрался под платье. Волосы намокли. Повязка на руке потяжелела. Прекрасно. Может, если заболею воспалением лёгких, все будут счастливы: жена наконец лежит и не вмешивается.
— Лиара!
Рейнар вышел следом.
Без плаща.
Разумеется.
Будто ледяной дождь не имел права его касаться.
— Вернитесь внутрь.
Я рассмеялась.
Не весело.
— Вы правда не умеете иначе?
Он шёл ко мне через двор. Дождь стекал по его лицу, по тёмным волосам, по вороту рубашки. Глаза светились в сумерках зелёным.
— Вы отравлены. У вас ожог. Вы стоите под ледяным дождём.
— Зато не в комнате.
— Упрямая женщина.
— Ненужная вторая жена, если быть точной. Мы уже столько раз это уточняли, что не стоит менять формулировку.
Он остановился в двух шагах.
— Не называйте себя так.
— Почему? Вам неприятно слышать собственную правду?
— Это не моя правда.
— Тогда чья? Кайра? Даррена? Моей семьи? Замка? Всех, кто смотрел на меня и видел замену?
— Я не вижу в вас замену.
— Сейчас — нет. Потому что я оказалась полезной.
Его лицо стало жёстким.
— Вы правда так думаете?
— А что мне думать? Меня слушают, пока я нахожу ключи, кормлю дом, спасаю Тави, вывожу яд и читаю счета. Но стоит мне сказать, что я пойду рядом дальше, — меня отправляют в комнаты.
— Потому что я не хочу найти вас мёртвой!
Он почти крикнул.
Дождь будто на миг стал сильнее.
Я молчала.
Рейнар провёл рукой по лицу. В этом жесте было столько усталой, сорванной беспомощности, что злость дрогнула. Но не исчезла.
— Я видел, как вы падали, — сказал он тише. — У стола. С зелёными линиями под кожей. Вы пытались что-то сказать и не могли. Я держал вас и думал: вот. Опять. Опять слишком поздно.
— Я не она.
— Я знаю!
— Нет. Знаете головой. А страхом — нет.
Он замер.
Я шагнула ближе, хотя ноги дрожали от холода.
— Ваш страх всё время ставит между нами мёртвую женщину. Даже когда вы защищаете меня, вы защищаете ту, которую не смогли. Даже когда смотрите на меня, часть вас ждёт пожара, записки, гроба, новой вины.
— Довольно.
— Нет. Я не хочу быть живым продолжением вашей потери.
— Вы думаете, я этого хочу?
— Я думаю, вы вообще не знаете, чего хотите.
Он схватил меня за руку.
Не больно. Но резко.
— Я знаю.
Тепло его пальцев прошло сквозь мокрую ткань рукава.
— Тогда скажите.
Он молчал.
Дождь стучал по камням, по листьям ясеня, по крыше галереи. Где-то далеко ударил гром или захлопнулись ворота. На его лице вода смешивалась с зелёным светом ламп, и он казался не человеком и не драконом, а самой бурей, которая слишком долго держалась внутри.
— Скажите, — повторила я. — Не приказом. Не запретом. Не “я не позволю”. Просто скажите.
Рейнар отпустил мою руку.
Потом вдруг взял моё лицо в ладони.
Тёплые.
Очень тёплые.
— Я хочу, чтобы вы жили, — сказал он.
— Это не всё.
— Я хочу, чтобы вы не смотрели на меня так, будто уже видите все мои трещины.
— Поздно.
— Я хочу, чтобы этот дом перестал тянуться к вам, потому что каждый раз, когда он зовёт, вы идёте. И я понимаю, что не имею права остановить, но всё равно хочу.
Сердце ударило так сильно, что дождь на миг исчез.
— Это тоже не всё.
Он наклонился ближе.
— Я хочу, чтобы вы перестали быть нужной всем.
Я не поняла.
Он усмехнулся. Горько, почти зло.
— Понимаете? Кухне, дому, Тави, очагам, оранжерее, мёртвым, мне. Все тянут из вас. Все хотят тепла. Даже я. Особенно я. А вы стоите и отдаёте, будто вас саму не надо беречь.
Горло сжалось.
— Рейнар…
— Я не знаю, как просить, Лиара. Не умею. Когда я боюсь, я приказываю. Когда хочу удержать, закрываю двери. Когда понимаю, что не имею права, злюсь. Но это не потому, что вы для меня вещь.
Он провёл большим пальцем по моей щеке. Вода и тепло.
— А потому что вы уже не вещь, которую можно потерять без крови.
Я перестала дышать.
Он тоже.
Между нами оставался какой-то жалкий миг здравого смысла. Тонкий, как паутинка. Можно было отступить. Сказать: нам нужно думать о Даррене. О документах. О яде. О доме. О Тави.
Но дождь бил по плечам, пальцы Рейнара дрожали у моего лица, а я слишком устала быть разумной женщиной в доме, где разумностью часто называли молчание.
— Тогда не отправляйте меня прочь, — сказала я.
— Не могу обещать.
— Попробуйте.
— Я попробую.
— Плохо.
— Как умею.
— Учитесь.
Он тихо, почти беззвучно рассмеялся.
А потом поцеловал меня.
Не так, как целуют в сказках, где всё заранее красиво и правильно.
Нет.
Это был поцелуй после яда, пожара, ссор, страха, бессонных ночей и слишком многих несказанных слов. Жёсткий сначала. Почти отчаянный. Как будто он всё ещё пытался удержать меня, только теперь не приказом, а губами.
Я должна была оттолкнуть.
