Пламенев. Книга VIII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

В результате домой я вернулся опять уже за полночь, выпил чаю в столовой, и завалился спать. А на следующий день в девять часов сидел на лавочке у общежития с книжкой, пользуясь возможностью оправданно ничем не заниматься.

Утро было солнечным, теплым, с ленивым ветром, который шевелил листья на деревьях вдоль аллеи. Воробьи дрались на дорожке из-за хлебной корки.

Последний раз я видел четверку двенадцатого июня, два с лишним месяца назад. За это время прошел больше десяти позиций, сжег книжечку Звездного, побил наемника, вступил в тайную службу императора, сломал нос ревнивому Орлу и посмотрел, как Магу отрубают руку на арене. Лето вышло насыщенным, и мне очень хотелось узнать, как прошли их два месяца в тренировочном лагере.

Экипаж с гербом Вязьмы на дверце появился на аллее в десять утра — точно такой же, как тот, который увозил их. Колеса прошуршали по булыжнику, и экипаж остановился на площадке перед общежитием.

Дверца открылась.

Первой вышла Катя. Она была загорелой, с выгоревшими на солнце волосами, подстриженными чуть короче, чем в июне, и выглядела здоровой и отдохнувшей. На ней была новая куртка, скорее всего подаренная в лагере.

Я шагнул к ней, открыл рот, чтобы поздороваться, но она прошла мимо меня, как мимо фонарного столба. Быстрым шагом, глядя прямо перед собой, с лицом, на котором было написано что-то среднее между паникой и решимостью не встречаться ни с кем взглядом.

Следом выскочил Яков. Тоже загорелый, и с выражением лица, которого я у него никогда не видел: смесь смущения, ужаса и отчаянной попытки сделать вид, что все нормально и он просто торопится по делам.

Он тоже прошел мимо меня, буркнув что-то неразборчивое, что могло быть и приветствием, и извинением, и мольбой не задавать вопросов, и скрылся в дверях следом за Катей.

Я стоял с протянутой для приветствия рукой, которую никто не пожал, и смотрел на закрывшуюся дверь.

Из экипажа вышли Артем и Наташа.

Два месяца в лагере Железных пошли Артему на пользу: стал шире в плечах, темнее от загара, с новым крупным шрамом на предплечье, который он наверняка считал украшением и потому закатал рукав только на этой руке. По его лицу было ясно, что он в прекрасном настроении.

Наташа была единственной, кто, казалось, не изменился совсем. Впрочем, духовное зрение подсказывало, что ее внутренние изменения, касающиеся, в первую очередь, нестабильности Круга после прорыва, были очень даже значительными.

— Вы тоже убежите? — спросил я.

Артем расхохотался. Подошел и крепко, по-мужски обнял меня, хлопнув по спине.

— Скучал по тебе, зараза, — сказал он, отступая и разглядывая меня. — Ты вроде стал шире. Тренировался?

— Немного.

Наташа улыбнулась мне, но взгляд ее скользнул вслед Якову и Кате, и в этом взгляде читалось легкое смущение — не за себя, а за них.

— Что с ними? — спросил я.

Артем наклонился ко мне, оглянувшись по сторонам с театральной осторожностью:

— Мировой скандал, Саша! — прошептал он заговорщически, едва сдерживая смех. — На прощальной вечеринке эти двое напились… и переспали!

Глава 19

Артем продолжал рассказывать:

— … а утром они вышли из той комнаты, и Катька красная как свекла, а Яшка делает вид, что ничего не произошло…

Наташа стояла рядом, у экипажа, и молчала. По ее лицу я видел: она слышала это не в первый раз и давно перестала считать смешным.

— … а ребята из лагеря уже знали, конечно, и когда мы садились в экипаж, Мишка Рябой крикнул вслед: «Яков, ты ключи-то от комнаты нашел?» — и все заржали, а Катька…

— Артем, — сказал я.

Он осекся.

— Ты, я так понимаю, тоже не молчал?

— В смысле?

— В смысле, что я тебя знаю.

Артем моргнул.

— Ну, по-дружески же…

Взгляд мой перешел к Наташе.

— Почему не остановила?

Она вздохнула. Пожала плечами.

— Я ему говорила прекратить. И не только ему, остальным тоже.

— Значит, плохо говорила, — отрезал я.

Наташа сжала губы, но промолчала. Знала, что я прав, и по тому, как она отвела взгляд, я понял: она сама себя за это винила, но не знала, как сделать иначе.

Повернувшись к Артему, сказал:

— То, что твои друзья попали в сложную ситуацию, — это повод их поддержать, а не ржать над ними. Тем более что Катя — девушка.

— И что? Они сами виноваты, не маленькие!

— Не спорю. Но то, что ты не только не попытался их защитить, но и поддержал насмешки, — это поступок не друга, а мудака. Очень хорошо подумай над этим, Тём.

Артем открыл рот, закрыл. Открыл снова. На лице проступила яркая, мальчишеская обида, которая появлялась у него каждый раз, когда кто-то говорил ему неприятную правду.

Он не был злым. Просто не понимал, где заканчивается подколка и начинается предательство. Сегодня он этого не поймет, но, может быть, поймет завтра или через неделю. Однако слова сказаны, и они останутся.

— Мне надо идти.

Я развернулся и пошел к общежитию. За спиной Артем что-то буркнул, но я уже не слушал.

Дверь Катиной комнаты была закрыта. Я постучал — тишина. Потом шаги, медленные, нерешительные, и пауза у двери.

— Кто?

— Саша.

Еще одна пауза, длиннее первой. Потом щелчок замка, и дверь приоткрылась. Катя смотрела на меня из-за створки одним глазом, и глаз этот был красным, припухшим.

— Можно?

Она помедлила, потом отступила, впуская.

Катя села на диван в гостиной, подтянув колени к груди, и обхватила их руками. Выгоревшие волосы упали на лицо.

Стул скрипнул, когда я сел. Помолчал, давая ей время.

— Расскажи, — попросил.

Она подняла голову. Глаза блестели, но она не плакала, держалась.

— Что рассказывать? Ты и так уже все знаешь от Артема.

— Артем — мудак. Его версия меня не особо интересует. Хочу услышать твою.

Катя молчала секунд десять, глядя на свои руки, потом начала говорить. Голос у нее был ровным, тихим, но вибрировал на каждой третьей фразе, как натянутая струна.

В лагере они с Яковом оказались в одной тренировочной группе. Наталья была занята: отец приехал на второй неделе и забрал ее на частные уроки, которые занимали по полдня. Артем проходил отдельные тренировки, потому что его стихия земли предполагала работу от обороны и инструкторы выделили ему персонального мастера.

— Мы тренировались вдвоем, каждый день, по шесть-восемь часов, — говорила она. — Спарринг, отработка ударов, скоростные упражнения. Мы оказались идеальными партнерами: одинаковый стиль, похожая скорость, оба работаем от атаки. К третьей неделе я стала догонять его по силе, а к пятой мы были примерно равны. Это… — она замялась, явно подбирая слово, — это затягивало. И не только в бою, но и лично. Не как с тобой, без… — Катя запнулась и покраснела, — без напряжения и подтекстов. Просто работа и состязание. И еще общение, — согласилась словно сама с собой. — В перерывах, за едой, по дороге до общежития. Он оказался… хорошим.

Она рассказывала, и по мере рассказа неловкость уходила, уступая место чему-то более живому. Ее голос менялся, когда она говорила о Якове: мягче, теплее, с осторожной нежностью.

Хотя в общении оставалась легкость, из-за того, что на тренировках они шли чуть ли не ноздря в ноздрю, у обоих в какой-то момент появилось сильное чувство соперничества. Каждый спарринг был как гонка: кто быстрее, кто точнее, кто первый пробьет защиту. Это повлекло за собой азарт и желание соревноваться не только на тренировочной площадке.

— Прощальный вечер в последний день… Утром мы с ним спарринговали, и я проиграла — третий раз подряд. Я видела, как он старается не улыбаться. Не смогла этого вытерпеть и на вечере сказала, что перепью его. Знала, что алкоголь он переносит плохо.

— И оба напились, — вздохнул я.

— Оба напились. Дальше… — Она опустила голову. — Никто не нашел наших ключей от комнат. Нас оттащили в комнату одной из девочек, чтобы не мешали остальным в общем зале. Дальше…