Пламенев. Книга VIII (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Первая мысль была о змее. О белом змее из Рятки, тридцатиметровом чудовище, которого я убил в ущелье. Чешуйки доспеха были мельче, так что, очевидно, он не был сделан из его шкуры. Но в целом сходство было настолько точным, что на секунду мне показалось, будто снова оказался в тех скалах.

Я о таком дизайне не просил. Попросил доспех, и все.

— Ну? — Кузнец подошел ближе. — Как тебе?

— Красивый. Только я заказывал обычный.

Он хмыкнул.

— Обычный и планировался.

Я подошел к манекену, и руки сами потянулись к чешуйкам. Металл был холодным и гладким, и каждая пластинка чуть выступала над соседней. Когда провел ладонью вдоль груди манекена, чешуйки едва заметно сдвинулись и по мастерской прошел еле слышный шорох. Потянул одну чешуйку, пытаясь отогнуть, но она не поддалась. Потянул сильнее, вложив усилие, от которого у обычного человека побелели бы пальцы. Чешуйка не шелохнулась.

— Можно примерить?

— Для того и стоит. Расстегивается сбоку, вот тут. — Он показал ряд мелких крючков. — И еще тут, тут, тут…

Куртка полетела на ближайший табурет, штаны, сапоги и рубаха следом. Кузнец помог надеть доспех, и первое ощущение было неожиданным. Не тяжесть или давление, а ровное, распределенное по всему телу присутствие — от шеи до щиколоток.

Чешуйки сомкнулись вокруг торса плотно, но на вдохе я почувствовал, как они чуть расступаются, давая грудной клетке расшириться, а на выдохе сдвигаются обратно. Материал почти буквально дышал вместе с телом.

Первым делом согнулся, коснувшись пальцами пола, потом выпрямился. Повел плечами, сделал два резких поворота корпусом влево и вправо. Присел, встал, ударил воздух правой рукой. Чешуйки послушно перестраивались, и каждое движение сопровождалось тем же тихим шорохом.

Сидел доспех идеально. Будто делали по мерке, снятой с точностью до миллиметра, хотя я приходил на замеры всего один раз.

— Можно проверить на прочность?

Он понял без уточнений. Снял со стены учебный меч и протянул мне рукоятью вперед, потом залез в какой-то ящик, достал небольшой кусочек такого же чешуйчатого полотна, прикрепил парой гвоздиков через кольца внутренней кольчуги к манекену.

Я встал перед ним и ударил. Не в полную силу, но достаточно для того, чтобы обычная кольчуга получила глубокую зарубку. Лезвие скользнуло по чешуйкам с коротким чистым звоном, и я почувствовал отдачу в запястье. Посмотрел на место удара — ни следа.

Ударил сильнее, и клинок отскочил. На белой поверхности же не осталось ни царапины.

Опустил клинок и посмотрел на кузнеца.

— Сколько это стоит? Не может быть, чтобы нечто подобное могло быть наградой даже не за первое, а за десятое место.

— Изначально планировался обычный чешуйчатый доспех, — кивнул мастер. — А потом пришел Селезнев и доплатил сверху, сказав, чтобы мы сделали лучший доспех, который подойдет даже для Мага Первого-Второго Круга. Он же велел сделать в таком виде, чешуйки, белый цвет. И условие поставил, правда, уже не для нас, а для тебя, и я просто передаю.

— Какое?

— На занятия по практике не надевать. Сказал, доспех такого уровня вызовет лишние вопросы. И преимущество даст слишком большое.

Похоже, это было первое из тех вложений, что были мне обещаны, как Орлу. И я не собирался скромничать и отказываться. Доспех был чудо как хорош.

Кузнец уложил его в деревянный ящик, обитый изнутри мягкой тканью. На углу ящика кто-то нацарапал ножом кривую звездочку — явно не кузнец, а, скорее всего, кто-то из учеников, от нечего делать.

— Спасибо, — сказал я, поднимая ящик, — огромное спасибо! Это поразительная работа.

Он кивнул, довольно ухмыльнувшись, и вернулся к столу.

По дороге к общежитию в голову полезла ерунда: от брони из шкуры белого волка, погибшей в бою со змеем, к доспеху из белых чешуек. Белый цвет прицепился ко мне, начиная со Звездного, и не отпускал. Даже странно.

Вечер был теплым, с холодным ветерком. Из тех, что бывают в конце августа, когда лето еще не сдалось, но уже готовится к отступлению. Фонари вдоль аллеи еще не зажгли, и небо над крышами общежитий было розовато-серым, с длинными полосами облаков на западе.

У крыльца общежития А-класса стояла лавочка. Когда я выходил, она была пуста, но сейчас на ней сидели двое.

Яков обнимал Катю за плечи, а она плотно прижалась к нему, и они целовались. Не украдкой, не в полутемной комнате с приоткрытой дверью. Просто сидели на лавочке у всех на виду и целовались.

Похоже, за две недели, что я был погружен в прорывы до двадцать седьмой позиции, произошло очень много чего.

Остановился в нескольких шагах, не зная, как поступить. Ящик с доспехом в руках лишал возможности тихо прошмыгнуть мимо, а стоять столбом было глупо. Вопрос решился сам, когда Яков открыл глаза и увидел меня поверх Катиной макушки.

Катя обернулась, покраснела, а потом посмотрела на мое лицо и засмеялась.

— Саша, у тебя такой вид, будто ты привидение увидел.

— Почти, — сказал я. — Пятнадцать дней безвылазно сижу в комнате, выхожу на воздух, а тут вы.

Яков коротко, одним уголком рта усмехнулся.

— Садись.

Ящик опустился на землю рядом с лавочкой, я сел и потребовал:

— Рассказывайте.

Катя переглянулась с Яковом. Он кивнул, мол, давай ты. Она заговорила, и по голосу было слышно, что рассказывает эту историю не впервые, но все еще с удовольствием.

На следующий день после того, как я поговорил с каждым из четверки по отдельности, а потом съездил к Симонову и заперся для очередного прорыва, они собрались и все обсудили. Без недоговорок, без обиняков.

Катя с Яковом решили не скрывать отношения. Наташа поддержала. Артем, по словам Кати, извинялся за свое поведение так старательно, что его пришлось останавливать дважды, потому что он начал ходить по кругу.

— Видимо, ты ему крепко вставил, — сказала Катя.

— Заслуженно.

В Академии романы были не запрещены, все-таки все совершеннолетние. Но была формальная процедура: если отношения между студентами из разных родов могут породить конфликт, об этом полагается уведомить администрацию. Бумага, подпись, и рода ставятся в известность через Академию. Они подали заявление уже через неделю после разговора.

А вскоре обоим пришли письма.

Кате — гневное, от отца и рода Громовых. Их злоба была понятна: если дело дойдет до брака, то возникнет серьезный конфликт, ведь оба наследники, оба нужны семьям. Громовы расценивали ситуацию как потенциальную потерю наследницы.

Якову пришло заметно мягче. Все-таки невеста обычно переходила в род жениха, так что Вершинины видели для себя скорее приобретение, чем потерю.

— И что вы сделали? — спросил я.

— Ничего, — сказал Яков. — По правилам Академии, а значит, и Империи, пока мы учимся, они не могут накладывать санкции без серьезных оснований вроде уголовного преступления, оскорбления чести рода, грубого нарушения правил самой Академии и все в таком духе. Ничего из этого мы не совершали. Так что пока им остается только принять.

Катя добавила тише:

— На три оставшихся года, по крайней мере. Потом посмотрим.

Потом посмотрим. Два слова, в которых, как бы парадоксально это ни звучало, было больше зрелости, чем в десятке пламенных речей. Они просто решили быть вместе вопреки любым сложностям.

— И еще Артем, — сказала Катя, и в ее голосе мелькнула улыбка. — Знаешь, что он сделал?

Артем, как выяснилось, провернул маневр, которого я от него не ожидал. Благодаря ему история про вечеринку в лагере, про «напились и переспали», не успев толком закрепиться как скандал, превратилась в историю о бурной влюбленности.

Как именно Артем этого добился, Катя объяснить толком не смогла. Видимо, сочетание правильных слов, правильных людей и правильного момента. К концу второй недели их в Академии скорее поддерживали, чем осуждали.

— Спасибо тебе, — сказала Катя. — За все.

— Я вам просто мозги вправил, — ответил я. — Остальное вы сами.