Системный Кузнец XVIII (СИ) - Мечников Ярослав

Алекс поднял голову от пуговицы и улыбнулся краешком губ.

— Ты знаешь, что я об этом думаю, — сказал он. — На войне все средства хороши.

Берта перестала ворошить угли. Торн посмотрел на него искоса. Эйра повернула голову. Алекс развёл руками.

— А что вы на меня так смотрите? — Он хмыкнул. — Я бы на его месте и вовсе не стал тут распинаться и оправдываться перед всеми. Сделал и сделал. — Улыбка его стала тише. — Но я понимаю, о чём он говорит. Правда понимаю.

Эйра долго молчала. Потом, совсем тихо, так что я едва расслышал за треском печи, сказала:

— Спасибо, что рассказал.

Она провела ладонью по столу, смахнула в горсть крошки и так и осталась стоять с ними.

— Только я пока не понимаю, как к этому относиться.

Она высыпала крошки в печь, вытерла руку о штаны и обошла стол. Подошла ко мне, остановилась в шаге и посмотрела сверху вниз. Смотрела долго, внимательно. Я не отводил глаз. Пых у меня в ладонях затих.

— Я всегда вижу, когда ты говоришь правду, Кай, — сказала она. — И когда врёшь, тоже вижу. Ты думаешь, я не видела, когда ты мне «пока всё» говорил? Видела. А сейчас ты говорил, наверное, самую большую правду, какую я от тебя слышала.

Она помолчала.

— И после этого я не могу тебе не верить. И винить тебя я тоже не могу. Я сама знаю, как всё бывает запутанно. На Гряде я одной зимой такое делала, чтоб поесть, о чём тебе тоже не рассказывала.

Её взгляд опустился мне на грудь, на ключицу, где только что тёрся Пых.

— Я ведь чувствовала в тебе что-то новое, — сказала она тише. — Глубоко, у самых костей. Ветер там чужой, вёрткий, и ещё что-то тяжёлое, холодное. Я ночью рядом лежала и чувствовала. Думала, это шум какой-то после прорыва. Мало ли что после девятой ступени в теле гудит. А теперь понимаю.

Она подняла глаза.

— Это они? Те двое?

Я кивнул.

— Металл от одного. Ветер от другого.

Эйра медленно втянула воздух.

— И как ты думаешь это из себя убрать?

Я положил Пыха на колено. Он тут же перебрался обратно на плечо и устроился там, будто всегда там сидел. Я подался вперёд, ближе к ней, так близко, что увидел на её щеке угольную пыль, которую она размазала, когда вытирала лоб у горна.

— Я пока не знаю, — сказал я. — Правда не знаю. Буду искать. У Алекса спрошу, ещё у кого, если найдётся. Только больше всего я боюсь потерять…

Я запнулся. Слово было простое, а сказать его оказалось трудно.

— Вас, — договорил я. — И себя заодно. Того, кто с вами за одним столом сидит.

Эйра протянула руку и положила ладонь мне на затылок. Пальцы у неё были шершавые и холодные после колодезной воды.

— Я с тобой, — сказала она. — Мы тебя прикроем.

Она обернулась и посмотрела на остальных. Берта кивнула, не поднимая головы от печи. Торн кивнул, чуть дёрнув подбородком. Ульф закивал так усердно, что Щепку под его боком качнуло. Алекс кивнул последним, медленно, глядя мне прямо в глаза.

Я сидел и не мог сказать ни слова. Пых на плече тихо пыхтел мне в ухо.

Со двора донёсся стук. Кто-то колотил в ворота кулаком, тяжело и нетерпеливо, так, что железные полосы на створках отзывались гулом.

— Эй, кузнец! — гаркнули с улицы. — Открывай!

Голос был хриплый и знакомый до последней трещинки.

— Брок, — сказал Торн.

Эйра убрала руку с моего затылка. Я выдохнул и поднялся с лавки, придерживая Пыха на плече.

— Пойду поговорю с ним. Видимо, он новости принёс.

* * *

Перепела лежали на блюде в густом меду с разрезанными пополам инжиринами, и мёд, остывая, уже начинал схватываться по краю тарелки тонкой янтарной коркой.

Эймонд отрезал от тушки крыло, отправил его в рот, прожевал и потянулся за следующим куском раньше, чем проглотил первый. Вкуса он не почувствовал. Повар Солнечного Крыла, наверное, полдня возился с этими птицами, вымачивал их в чём-то с Лазурного Берега, выписанном ещё до войны за цену, о которой принцу лучше было не знать, а он жевал и смотрел вниз, на город.

С балкона Соль-Арк был виден целиком, до самого разлива Тройной Луки. Прямо под обрывом, почти в девяноста шагах внизу, лежал Пояс с тёмной черепицей и дымами. Над Медным Рядом дым к вечеру редел, там гасили горны. Дальше, за Подолом, серебрилась Аргента и уходила на юг, к Лиге, к Мариспорту, к вину Вальери, которого Эймонд не пил уже месяц, если не считать того графина, что стоял сейчас у его локтя. Мутная Морра тянулась с востока, через неё лёг Кожевенный мост, а за мостом поднимался низкий бурый дым малых плавилен у Земляного Вала. Соляная пристань стояла полупустой. Даже отсюда было видно, что у причалов торчат две-три баржи там, где раньше их теснилось три десятка.

Четверть часа назад слуга шепнул ему у входа в покои, что господин Вейт будет к ужину. Сказал и ушёл, а Эймонд с тех пор ел, не замечая, что ест. Взял ломтик копчёной рыбы, выжал на него лимон, положил на шафрановый хлеб, откусил. Шафран нынче стоил дороже серебра по весу, из Каганата его больше не везли, и повар хранил свою последнюю горсть в запертом ларце, выдавая по щепоти к особым случаям. Особый случай, выходит, сегодня наступил. Эймонд дожевал хлеб, запил вином и посмотрел на дверь.

Напротив стоял второй прибор, накрытый заранее. Серебро, тонкое стекло, белая салфетка, сложенная лодочкой. Тарелка гостя оставалась чистой, и на этой чистоте взгляд принца задерживался чаще, чем ему хотелось бы.

Вейт принесёт вести. Какие именно, Эймонд не знал, и от этого внутри у него всё время что-то подрагивало, тревожно и вместе с тем приятно, так бывает перед тем, как вскрываешь письмо, о котором давно думал. Он поймал себя на том, что улыбается в бокал, и стёр улыбку, хотя видеть её здесь было некому. Слуга у двери в покои смотрел в сторону, как его учили.

Ветер принёс снизу запах дыма и речной сырости. Эймонд поморщился, отщипнул кусочек засахаренного апельсина, положил его на язык и забыл о нём.

Справа, за крышами дворца, темнела крыша Зимнего Дома. Он и на неё посмотрел, коротко, потом ещё раз. Где-то там, под этой крышей, в покоях, куда его не пускали уже второй месяц, лежал дядя. Дышал, наверное, в сонном составе этого Ориана, с которым Эймонд даже не был знаком лично, и правил записками, которые выносили из спальни лекари Ольха. Эймонд посмотрел на крышу в третий раз и отвернулся к реке.

Дверь за спиной открылась.

— Ваше высочество, — слуга в ливрее Солнечного Крыла, с золотом по белому, склонился у порога. — Господин Вейт прибыл.

Эймонд махнул рукой, мол, впускай, и тут же сообразил, что во рту у него до сих пор кусок апельсина. Проглотил его, промокнул губы салфеткой и встал. Встать, наверное, было лишним. Принцу не пристало вскакивать перед человеком Троп, да ещё перед таким, у которого и имени настоящего, скорее всего, нет. Однако ноги уже подняли его, и садиться обратно было бы ещё глупее.

Он стоял у стола и чувствовал, как под рёбрами ворочается какая-то неуверенность, мелкая и противная. Откуда она взялась, он и сам толком не понимал. Хотя нет, понимал, конечно. Так было с самого начала, с того вечера, когда Вейт впервые пришёл сюда и заговорил о кузнеце. В этом деле от Эймонда почти ничего не зависело. Всё держалось на чужих руках, на людях, которых он в глаза не видел, на мастере из северной глуши, на лекаре этого мастера, на том, что Ольх не догадается раньше времени. Будь он уверен, что дело выгорит, пусть бы себе держалось на ком угодно, он бы и пальцем не пошевелил и спал бы спокойно. А так он всё время шёл по карнизу. Один неверный шаг, и полетишь. Хорошо, если на балкон, если повезёт и внизу окажется что-нибудь мягкое. А если ниже?

Он подошёл к балюстраде и глянул вниз. Белый известняк уходил отвесно, под ним лепились крыши Пояса, крошечные, как черепки в пыли. Голова слегка закружилась, и Эймонд отступил на шаг, положив ладонь на тёплый камень.

Ладно. Лучше думать о разговоре.

Вейт вышел на балкон тихо, Эймонд услышал его, только когда тот остановился у края ковра. На этот раз он выглядел придворным средней руки. Тёмное неброское платье без единого знака Дома, гладко выбритые щёки, лицо, которое забудешь, едва отведёшь глаза. Сколько ему лет, Эймонд так и не научился угадывать. В левой руке Вейт держал пару перчаток, сложенных вдвое. Правая свободно висела вдоль тела.