Системный Кузнец XVIII (СИ) - Мечников Ярослав

— А Кресс?

— Барон Кресс колеблется. Он, как и прежде, продаёт обеим сторонам одно и то же и пока не решил, кто заплатит дороже. Часть Патрициев тоже колеблется. Но в целом настроения не изменились.

— Кресс, — повторил Эймонд и поморщился. — Этот скрипучий червяк. Он на прошлой неделе хвалил мои стихи. Я тогда подумал, что ему от меня что-то нужно.

Вейт позволил себе короткую паузу, похожую на вежливую улыбку, и сразу продолжил:

— Есть ещё одно, ваше высочество. И это, пожалуй, важнее Кресса.

Эймонд выпрямился и постарался слушать внимательно. Он знал за собой эту беду: мысли уплывали, пока другие говорили, и потом он ловил только конец фразы и делал вид, что понял всё. С Вейтом так нельзя было.

— Подтвердилось то, о чём мы говорили в прошлый раз, — сказал Вейт. — Каганат собрал силы куда больше тех ста двадцати вымпелов, о которых знает Корона. У нас есть люди на Побережье Пряностей, в Порт-Симуме. Они пишут, что верфи работают и ночью, при факелах. Это одно. Второе мы получили через банковские книги, к которым у Палаты Счёта есть доступ. Банк Валь-Ардора за последние два месяца выдал займы под зерно, корабельный лес и наём галер. Суммы такие, каких на одну войну с островом не берут. И третье пришло из Мариспорта. Каганатские купцы сворачивают дела в Альдории и вывозят своих людей. Тихо, по одному, будто бы по семейным надобностям.

Он подождал, пока Эймонд сложит это у себя в голове.

— После Иль-Ферро Каганат не остановится. Он возьмёт Лигу целиком. Острова, порты, пролив. А потом, имея за спиной весь Лазурный Берег, пойдёт и на Альдорию. Пакт с Короной для них бумага, которую удобно держать, пока она нужна.

Эймонд долго молчал. Он ведь говорил это. Говорил дяде в Северной Башне, говорил на советах, где его никто не слушал, говорил Вальери за вином. Только тогда он говорил о Каганате как о друге Лиги, а Каганат оказался другом совсем другого человека, и всё перевернулось. А теперь опять перевернулось.

— И вот что ещё, — Вейт заговорил чуть медленнее. — Есть мнение, ваше высочество, и я не стану скрывать, что его разделяют умные люди. Государя берегут от дурных вестей. Ольх и его алхимик держат его во сне и подают новости по капле, как лекарство. Если весть о Каганате дойдёт до него целиком… мы не знаем, как это скажется на его здоровье. Сердце у старика слабое. Возможно, он умрёт и без всякой оправы. И тогда, быть может, разумнее не торопиться с обрядом. Пусть кузнец работает долго. А государь тем временем узнает правду, и правда сделает остальное.

Он сложил перчатки на колене чуть ровнее.

— Сообщить ему эту новость могли бы вы сами, ваше высочество. Племянник, наследник. Кому ещё её нести.

Эймонд провёл ладонями по лицу, сверху вниз, и задержал пальцы у рта. Потёр подбородок. За веками плыли тёмные пятна от вечернего солнца.

— Меня к нему не пускают, — сказал он наконец глухо. — Вы же знаете. Второй месяц. Я подходил к дверям Зимнего Дома трижды, и трижды мне говорили, что государь отдыхает. Однажды вынесли записку. Знаете, что там было? «Не утомляй». Два слова. Дядиной рукой, я узнал, она у него теперь трясётся.

Он отнял руки от лица.

— Это невозможно, Вейт. И к тому же он сам требует ускорить обряд. Ольх его торопит, а он торопит Ольха. Хочет выйти на площадь к параду окрепшим, чтобы все видели.

Эймонд посмотрел на крышу Зимнего Дома и на этот раз не отвёл глаз.

— Нет. Тянуть мы не можем. — Голос у него выровнялся, и он сам этому удивился. — Если Каганат ударит по Лиге, пока мы бьём её с другой стороны, мы потеряем всё. Всё, понимаете? Лига падёт, а мы останемся одни против этой силы, с пустой казной и с флотом, который Иль-Ферро растрепал. Нам нужно мириться с Лигой сейчас. Объединиться с ней, пока ещё есть с кем объединяться. Исправлять то, что мы натворили. — Он запнулся на этом «мы», но продолжил: — Поэтому обряд должен пройти как можно скорее. И он должен провалиться. Basta.

Вейт выслушал это, не двигаясь. Потом кивнул, и в этом кивке, Эймонду показалось, было что-то похожее на одобрение. Или ему просто захотелось так думать.

— Тогда я постараюсь перехватить кузнеца до того, как сторож приведёт его к Ольху, — сказал Вейт. — Возможно, уже сегодня. И мне нужно понимать, что ему говорить. Он придёт к ложу, а человек, который идёт к такому делу, обязательно думает о том, что будет с ним после. Какова будет его судьба, ваше высочество? Когда государь умрёт, кому-то придётся за это ответить. Двор захочет виноватого.

Эймонд даже не задумался.

— Ну, этот вопрос решённый, — он махнул рукой и потянулся за апельсином. — Что тут думать? Кузнец и ответит. Он чужой, он северянин, он делал оправу, и про него уже по всему городу ходят слухи, что он пьёт людей. Лучшего кандидата и не сыскать. Сам себе приговор подписал у той Костницы.

Вейт наклонился ближе, и после всей его неподвижности это движение показалось Эймонду резким.

— Ваше высочество. Кузнец записан в Верхнем списке на восьмой ступени. По меньшей мере на восьмой. Вы бы видели, что осталось от тех двоих у Костницы, а ведь они были практиками. Если его попытаются взять в Короне, будет бой. Бой с практиком такого уровня на Дворцовом Холме, у Квартала Пяти Домов. Разрушения, кровь, пожар, может быть. И всё это в первые дни вашего правления, когда город будет смотреть на вас и спрашивать себя, крепко ли вы держите власть.

Эймонд замер с долькой апельсина в пальцах.

— И кроме того, — продолжил Вейт тише, — у победы должен быть символ.

— Символом стану я. — Эймонд положил апельсин обратно на блюдо. — Я законный наследник. Я встану во главе страны. Всё внимание должно быть на мне, разве не так?

— Именно так, ваше высочество. Всё внимание должно быть на вас. — Вейт произнёс это с лёгким нажимом, будто принц только что сам высказал его мысль. — А раз так, зачем делить его с кузнецом? Казнь мастера, который убил Левиафана, станет второй новостью, и люди будут говорить о ней громче, чем о вашей коронации. Начнут спрашивать. Найдутся те, кто захочет копать глубже.

Он выпрямился и положил правую руку на край стола.

— Нам невыгодно сваливать всё на человека, который поможет нам осуществить главное. Если дело сложится, такой человек должен стоять среди наших. Подумайте, кто он. Он сделал оружие, которыми убили Морского Лорда. Он сделал устройство, которым усыпили второго зверя на Иль-Ферро. Против Каганата и его Мастеров Жаркого Ветра Альдории понадобится оружие, какого больше ни у кого нет. И мастер, который умеет его делать. Таких мастеров в стране немного.

Эймонд молчал. Довод был простым, и он чувствовал, как этот довод встаёт в нём на место, тяжело и со щелчком.

— Поэтому я прошу вас, — сказал Вейт, — увидеть в кузнеце опору. Поговорить с ним лично. Убедить его, что для него окончание обряда, то есть смерть государя, закончится благополучно. Этот человек сейчас наверняка под огромным давлением, раз решился на такое. Ольх держит его делом Костницы. Мариус смотрит на него. Барон фон Штейн ходит по тем же улицам. Ему нужно чувствовать, что у него за спиной есть сила. А кто, кроме вас, может дать ему это?

— Я, — медленно проговорил Эймонд.

— Вы, ваше высочество. Ваше слово. Ваше лицо. Если он будет уверен в вашей полной лояльности и в том, что после всего он останется жив и в безопасности, он будет вашим.

Эймонд откинулся на спинку кресла. Посмотрел на чистую тарелку перед Вейтом, на кусочек сыра, к которому тот так и не притронулся. Потом на город.

— Что ж. Это действительно разумно, — сказал он. — Это разумно. Только как обеспечить ему эту безопасность?

Он повторил вопрос, уже больше для себя:

— Как её обеспечить? У короля после смерти останутся сторонники. Грифоны, Серый Дом, Мариус этот. Они захотят выяснить, что случилось и почему обряд пошёл не так. И я не хочу, чтобы в мою сторону полетели копья. Если кузнец будет стоять рядом со мной, копья полетят в нас обоих.

— Тут есть два пути, — ответил Вейт. — Первый быстрый. В первые же дни убрать тех, кто верен государю до конца и не примет никого другого. Этот путь проще описать, чем пройти, и он оставляет много крови. Второй путь медленнее. Объединить всех одной идеей. А идея у нас уже есть.