Системный Кузнец XVIII (СИ) - Мечников Ярослав

Он поклонился как положено, глубоко, неторопливо, и выпрямился.

— Ваше высочество.

— Садитесь, садитесь, прошу вас. — Эймонд указал на кресло напротив и сам опустился в своё. — Я велел накрыть и для вас. Перепела, рыба с Берега, хлеб… Попробуйте хоть что-нибудь, повар меня со свету сживёт, если тарелка вернётся нетронутой.

Вейт остался стоять. Он слегка наклонил голову, и в этом движении было что-то искренне виноватое.

— Благодарю, ваше высочество. Я не голоден и прошу меня простить. Право, мне неловко отказывать за таким столом.

— Ах, оставьте. — Эймонд откинулся на подушки и развёл руками. — Ну хотя бы сядьте. Такие вещи стоя обсуждать негоже, право слово, у меня от вас шея затечёт. И давайте пусть всё будет легко, без этой… без лишней тяжести. Я вас очень прошу. Мы с вами ужинаем на балконе, смотрим на город, говорим о погоде. Не надо делать из этого драму, per favore.

Вейт не двигался. Эймонд почувствовал, как в груди поднимается раздражение, и тут же подавил его улыбкой.

— Садитесь, caro. В конце концов, если дело сложится хорошо, перед вами будущий король, как-никак. — Он сказал это легко, почти шутя, и всё же сам услышал, как внутри фразы что-то ждёт ответа. — Так что можно сказать, я вам приказываю. Сядьте и отведайте со мной хоть немного этой прекрасной пищи.

Вейт улыбнулся одними губами, едва заметно, как улыбаются, когда принимают условия игры, и сел. Перчатки он положил себе на колено, и левая ладонь так и осталась лежать на них. Правой взял с блюда крошечный кусок сыра в виноградном листе, положил на свою тарелку и больше к нему не притронулся.

Эймонд тоже сел ровнее. Под столом что-то мелко стучало, и он не сразу понял, что это его собственная нога, дёргается каблуком по камню. Он упёрся ступнёй в пол и держал так, пока стук не прекратился. Вейт этого, кажется, не заметил. А может, и заметил, у таких людей разве разберёшь.

— Ну? — Эймонд подался вперёд, локтями на скатерть, забыв про манеры. — Что вы мне принесли?

Лицо Вейта осталось прежним, гладким и закрытым.

— Весть приятная, ваше высочество, — проговорил он тихо и ровно, будто продолжал разговор, начатый где-то час назад. — Кузнец согласился на работу.

Эймонд откинулся на спинку кресла. Повторил про себя, медленно, чтобы не проскочить мимо смысла. Кузнец согласился. Тот самый северянин, который, по словам Троп, пришёл в Соль-Арк ради Сердца Владыки и, судя по всему, ради жизни государя. Если он берётся за оправу у Патрициев, значит, он своё намерение не бросил. Значит, решился. Значит, пойдёт к ложу.

Тепло разлилось по груди, такое быстрое и сильное, что у Эймонда защипало в глазах. Он схватил бокал и сделал несколько больших глотков, не глядя, и тёмное вино Валь-Ардора обожгло горло. Поставил бокал так резко, что ножка звякнула о серебро.

— Значит, мы ближе к нашему замыслу? — спросил он и услышал, что голос у него стал звонким, мальчишеским. — Намного ближе?

Он уже видел это, не хотел видеть и всё равно видел: тронный зал, свет из высоких окон, тяжесть на голове, о которой он столько лет говорил с притворной скукой. И Вальери, который поднимает бокал в Мариспорте и говорит что-нибудь изящное о новом времени.

Вейт кивнул. Один раз, сухо.

— Ближе, ваше высочество.

Радости в его лице не появилось. Эймонд посмотрел на эту гладкую неподвижность и почувствовал, как его собственное тепло немного остывает, словно на него подуло с реки. Он снова потянулся к бокалу, покрутил его за ножку и спросил о том, что вертелось у него на языке с самого утра:

— А эти слухи, что ползут по городу… Про упыря у Костницы. Мне горничная рассказывала, будто бы двое лежали сухие, как вяленая рыба. — Он хихикнул и сам услышал, что смех вышел нервным. — Это что же, правда наш кузнец? Побил тех практиков и выпил из них все соки?

— Правда, ваше высочество.

Эймонд перестал смеяться.

— И для нас эта новость скверная, — продолжил Вейт тем же ровным голосом. — Магистр Ольх уже знает или почти знает. Серый Дом взял тела, бумаги у Ольха на столе. Сегодня он показал их человеку, которого Патриции приставили к кузнецу. Теперь в руках у Ольха поводок. Пока мастер полезен, поводок висит на гвозде. А ещё Ольх теперь понимает, что этот человек способен на такое, чего от ремесленника никто не ждёт. Значит, глаз с него не спустит.

Эймонд прикусил губу до боли, и поморщился.

— Да-да-да-да, — пробормотал он, глядя на остывшего перепела. — Это скверно. Очень скверно. Но ведь главному делу это не помешает, так? Скажите, что не помешает.

— Помешать не должно, — ответил Вейт. — Ольху кузнец нужен у оправы. Пока она не держит, Ольх будет терпеть что угодно.

Он немного помолчал. Левая ладонь на перчатках не шевельнулась.

— Помешать может другой человек. Охранник при ложе государя.

— Мариус, — выдохнул Эймонд.

— Мариус Костолом. Доступ в Зимний Дом и к обряду идёт через него. И, насколько нам известно, он уже знает, кто идёт к ложу. Тот самый мальчишка, из-за которого на севере погибла Мать Глубин. Он помнит эту историю лучше многих, ваше высочество. Он был там после.

Эймонд медленно выпрямился в кресле.

— Ещё нам известно, — Вейт чуть наклонил голову, — что в столицу прибыл барон Конрад фон Штейн.

— Этот дикарь. — Эймонд скривился, будто под язык попала горчица. — Ему цепь дают, вы знаете? Солнечную Цепь. На площади, при всех. Грифоны придумали, конечно, кто же ещё. Скоро будут раздавать цепи всем, кто переживёт зиму в своём замке.

— Барон фон Штейн ещё в Каменном Пределе хотел от этого кузнеца избавиться, — сказал Вейт, не обратив внимания на цепь. — И если он узнает мастера в Короне, а узнать он может, хотя бы по имени, он придёт к Мариусу. Я думаю, Хранитель и без него понимает, что с кузнецом надо держать ухо востро. Меры у ложа будут усилены. И здесь, к сожалению, у нас нет влияния. Ни на Мариуса, ни на Зимний Дом. Государь закрылся крепко.

— Но ведь кузнец для этого и нужен!

Эймонд взмахнул руками, и салфетка соскользнула с его колен на пол. Он даже не посмотрел на неё.

— Он сделает оправу, и она убьёт короля в ту самую минуту, во время обряда, разве нет? Нам не нужно никого резать, никого травить. Нам не нужно убивать его самим, понимаете? Для этого кузнец нам и…

— Ваше высочество.

Вейт сказал это совсем тихо, и всё же Эймонд замолчал на полуслове. Он вдруг услышал собственный голос, отражённый от каменной стены за спиной, и понял, что последние слова почти выкрикнул. Слуга у двери в покои стоял лицом к стене, как стоял всё это время. Ветер с реки шумел в балюстраде. Высота съедает голоса, говорили ему когда-то. Но не настолько же.

— Да-да, — заторопился он, понизив голос. — Да-да. Вы правы, вы правы. Простите. Вы же сами понимаете, насколько это для меня…

— Да-да, я всё понимаю, — мягко перебил Вейт. — Поэтому и прошу вас держать себя в руках. Даже со мной, ваше высочество. Особенно со мной, если угодно. Здесь привыкают говорить тихо, и тот, кто вдруг повысит голос, запоминается.

Эймонд кивнул, взял бокал и отпил, на этот раз медленнее. Вино горчило. Он только сейчас заметил, что оно горчит, и удивился, потому что этот графин он сам выбирал вчера из погреба.

Внизу, на Поясе, над Медным Рядом догорал последний дым. Где-то там, если верить Тропам, кузнец сейчас сидел в своём новом дворе. Эймонд попытался представить его лицо и не смог. Северянин, восьмая ступень, сухие тела в могиле. Человек, который убил Левиафана, вернее чем оружием тот был убит. Ничего из этого в одно лицо у него не складывалось.

— Скажите, — заговорил он тише, — а остальные? Всё ли в силе? Дядя Бенедикт, разумеется, я знаю, я с ним виделся третьего дня, он требовал от меня, чтобы я перестал пить днём. — Эймонд улыбнулся криво. — Но прочие? Кресс? Белые Ступы, те, кто с нами? Мариспорт?

— Палата Счёта твёрдо с вами, — ответил Вейт. — Лорд Сорель держит своё слово, золото Руки готово. Дож Вальери ждёт и, насколько я могу судить по последнему письму, ждёт с нетерпением. Синьора Морелли и Купеческий Круг на вашей стороне: им нужен мир и товары, и чем дольше длится война, тем громче они это говорят в своих конторах.