Системный Друид. Том 3 (СИ) - Ло Оливер

Это было удивительно и, следя за этим мана-зверем, я невольно и сам погружался в подобие транса.

К птичке в какой-то момент присоединилась вторая, чуть мельче, с оперением, отливающим бирюзой вместо сапфира. Она вынырнула из камышей у дальнего берега и влилась в полёт первой с такой плавностью, что казалось, они репетировали это тысячи раз. Два стрижа закружились над озером вместе, зеркально повторяя траектории друг друга, и послушные обоим водяные струйки переплетались в воздухе, сливались и расходились, рисуя узоры, которые я мог описать только как каллиграфию на незнакомом языке.

Да, казалось, что эти птицы общались друг с другом, окружением и миром. Что-то глубоко в сознании находило отклик в их действиях, но разум не мог в полной мере осознать происходящее.

Через несколько минут оба стрижа синхронно взмыли вверх, описав последний круг над бутонами, и затерялись среди крон деревьев. Серебристые полосы на воде растаяли, озеро вернулось к привычной ряби, и лишь мокрые спирали на камышовых стеблях, куда оседали капли водяных узоров, напоминали о том, что здесь только что происходило.

Этот мир не переставал меня удивлять своими особенностями. Поэтому его так было интересно изучать.

Темнело медленно. Серый и мутный осенний день угасал лениво, без резкого перехода. Дождь ослабел к вечеру, перейдя из ровного потока в редкую морось, которая висела в воздухе туманной взвесью, оседая на плаще и капюшоне мельчайшей росой.

Облака начали расходиться после заката. Сначала робко, тонкими прорехами, сквозь которые проглядывало тёмно-синее небо с первыми тусклыми звёздами. Потом смелее, целыми полосами, и в одну из таких полос выглянула луна, круглая, почти полная, с чуть усечённым левым краем. Приглушённого мягкого света, процеженного через остатки облаков, хватило, чтобы озеро ожило.

Бутоны зашевелились, и я подался вперёд, упираясь ладонями в колени. Лепестки начинали раскрываться медленно, с неторопливостью существ, отмеряющих время столетиями. Восковая поверхность бутона дрогнула, наружный лепесток отогнулся, обнажая следующий, светлее предыдущего, и следующий за ним, ещё светлее. Каждый слой раскрывался с влажным, еле слышным шорохом.

Сердцевина открылась последней, и от неё потянулось ровное голубоватое свечение. Капли дождя, падавшие на раскрытые лепестки, скатывались к центру по изогнутым желобкам, собирались там маленькой линзой влаги, и через эту линзу свечение усиливалось, пульсируя в такт ритму, который я ощущал, скорее, кожей, чем слухом.

Один за другим бутоны раскрывались по всему озеру. Пять, семь, одиннадцать, я считал, пока мог, потом сбился. Каждый лотос светился как-то по-своему, чуть ярче или тусклее соседнего, и вместе они превращали поверхность тёмного озера в россыпь голубоватых огней, от которых вода обретала опалесцирующий блеск.

И уже одно это зрелище стоило того, что я добрался сюда и ждал подходящего момента.

Запах пришёл следом: тонкий, сладковатый, с оттенком свежести. Он стелился над водой невидимым облаком, заполняя ложбину от берега до берега, и каждый вдох оставлял на языке привкус, от которого хотелось закрыть глаза и просто дышать.

Я поднялся, стряхивая с плаща влагу, и шагнул к кромке воды. Сапоги вошли в озеро с мягким чавканьем, илистое вязкое дно засасывало ноги, и каждый шаг требовал усилия, чтобы вытянуть ступню из грязи. Вода поднялась до колен, холодная, пронизывающая сквозь ткань штанов, и я стиснул зубы, заставляя тело двигаться дальше.

Ближайший лотос покачивался на расстоянии вытянутой руки. Я достал нож с клыковой рукоятью и аккуратно подвёл лезвие под основание стебля, туда, где зеленоватый ствол уходил в воду. Срезал одним плавным движением, стараясь не задеть лепестки, и перехватил цветок левой рукой, удерживая на весу. Стебель выпустил густую молочно-белую каплю сока, которая повисла на срезе и скатилась в воду, оставив на поверхности переливчатое пятно.

Голубоватое свечение не угасло. Цветок продолжал светиться на моей ладони, прохладные упругие лепестки с бархатистой текстурой цеплялись за кожу. Я аккуратно уложил его в первую склянку, заполненную консервирующим раствором, и закрыл пробку. Сквозь тёмное стекло сияние пробивалось приглушённо, но различимо.

Второй лотос рос в трёх шагах правее. Я пробрался к нему, поскальзываясь на илистом дне, и срезал так же аккуратно, подставив ладонь под бутон, чтобы ни один лепесток не коснулся воды на срезе. Капля сока скатилась по пальцам, оставив лёгкое покалывание на коже, но больше никаких неприятных ощущений не было.

Третий цветок оказался крупнее первых двух, с сильнее загнутыми лепестками и чаще пульсирующим свечением. Срезая его, я почувствовал, как семечко подаренное вязом в ладони откликнулось мягким теплом, серебристые прожилки под кожей вспыхнули на мгновение, резонируя с маной лотоса. Реакция стоила того, чтобы запомнить и обдумать позже.

Один цветок для Сорта, два — для собственных экспериментов, больше брать я не стал. На озере оставалось достаточно раскрытых бутонов, чтобы растения дали семена и продолжили род. Привычка — бери столько, сколько лес может отдать без ущерба.

Да и всегда можно потом вернуться к этому месту, а не вырезать все под корень в погоне за выгодой, как порой это делают недобросовестные травники. Увы, но люди есть люди, и если они видят что-то стоящее денег, то соберут все, лишь бы это не досталось другим. Правда, долго ли будет работать их стратегия при таком подходе? Слишком много я видел примеров, к чему приводит человеческая жадность.

Я выбрался на берег, стряхивая ил с сапог, и проверил склянки, приподняв каждую к лунному свету. Три голубоватых огонька мерцали за тёмным стеклом. Все целы, все светятся.

Усиленные Чувства работали на полную, отслеживая каждый шорох вокруг озера. Ночной лес звучал иначе, чем дневной, звуки стали отчётливее, резче, и каждый из них нёс больше информации, потому что тишина между ними была глубже. Лягушки урчали в камышах приглушённым хором. Где-то за восточным холмом коротко ухнула сова, обозначая свою территорию, а мышь прошуршала в палой листве у корней ивы.

Ничего опасного. Крупные мигрирующие звери, о которых предупреждал Торн, держались в стороне от озера, ниже по склону, где тропы были шире и уклон положе. Здесь, в ложбине между холмами, ночь принадлежала мелочи, лягушкам и мышам, совам и мне.

Тропа на север вела через густой лиственный лес, который здесь уступал место старым высоченным дубам с толстенными стволами в четыре-пять обхватов и раскидистыми кронами, смыкавшимися далеко над головой сплошным пологом. Под ними стоял плотный влажный полумрак, куда дневной свет проникал лишь редкими пятнами.

Я двигался осторожно, проверяя каждый шаг. Рыхлая земля под дубами была усеяна жёлудями и палыми листьями, из-под которых торчали толстые, скользкие от дождя корни. Плащ цеплялся за низко висящие ветви, и я откидывал их рукой, придерживая, чтобы не хлестнули по лицу.

Усиленные Чувства предупредили об опасности за двадцать шагов до встречи. Слабая ритмичная вибрация земли под ногами, каждый толчок чуть сильнее предыдущего. Что-то массивное двигалось навстречу из-под земли, выталкивая грунт и корни перед собой.

Я остановился, присев за валуном. Земля впереди вздулась бугром сантиметров в двадцать, по краям посыпались мелкие камешки, и бурый ком дёрна сдвинулся в сторону, обнажив тёмную сырую нору.

Из норы выбралось существо, по очертаниям напоминавшее крота: приземистое тело, покрытое бархатистой тёмной шерстью, широкие передние лапы с массивными когтями. Только размером тварь была с крупную овчарку. Когти покрывали серые угловатые каменные наросты, и каждый палец заканчивался лезвием, способным вспороть глинистую почву. Слепая морда без глаз, с коротким рылом, ворочалась из стороны в сторону, втягивая воздух шумными рывками.

Зверь фыркнул, обдав ближайший куст комьями грязи, и зарычал утробно, отчего мелкие камешки вокруг норы подпрыгнули. Шерсть стояла дыбом, мышцы под ней перекатывались буграми, и весь его облик кричал о раздражении существа, привыкшего к тишине подземных ходов, а оказавшегося снаружи, где мокро и всё чужое.