Системный Друид. Том 3 (СИ) - Ло Оливер

Дождь затопил его нору, как и предупреждал Сорт: подземные звери выползают на поверхность, когда ливни заливают туннели, выползают злыми и дезориентированными. Ну а кому бы еще понравилось, если бы его уютный и теплый дом затопили?

Я замер за валуном, контролируя дыхание. Слепой зверь ориентировался по вибрациям почвы и звуку. Каждый мой шаг по мокрой земле отзывался для него грохотом, каждый вдох — шелестом на расстоянии вытянутой лапы.

Я отступил медленно, перенося вес с пятки на носок, выбирая участки, где мох лежал толще и гасил звук шагов.

Полшага, пауза. Полшага, пауза.

Крот ворочал рылом, нюхал воздух, скрёб когтями землю, и его тело подёргивалось мелкими рывками.

Через минуту я отошёл на десяток шагов, и зверь перестал реагировать на моё присутствие. Фыркнул ещё раз, с ожесточением вспорол когтями полосу дёрна рядом с норой и полез обратно под землю, ввинчиваясь в рыхлую почву с такой скоростью, что комья грязи полетели веером. Через полминуты от него осталась только разворошённая нора и мокрый запах прогретой глубинной земли.

Я выдохнул сквозь зубы. Бой с подземным зверем посреди ночного леса, по раскисшей грязи, без видимости — это точно из тех встреч, которые лучше избежать. Сорт оказался прав: в такую погоду лес преподносил сюрпризы.

Дальше я шёл ещё осторожнее, сверяясь с Усиленными Чувствами каждые несколько шагов, прощупывая землю впереди себя на предмет вибраций и подземных движений.

Дубовая роща открылась через час пути. Деревья здесь стояли так плотно, что их кроны сплетались в сплошной потолок, через который лунный свет едва сочился отдельными тонкими лучами, упиравшимися в мокрую землю бледными пятнами. Днём тут было бы темно, а ночью кромешная мгла заполняла пространство между стволами, и лишь «Ночная прогулка» позволяла различать контуры деревьев и камней на расстоянии десяти-пятнадцати шагов.

Зелье обострило ночное зрение за пару минут. Мир не посветлел, но обрёл глубину: оттенки серого разделились на десятки полутонов, чёрные провалы между стволами наполнились объёмом, и я различал рельеф коры, завитки мха, капли на листьях с такой детализацией, какую не давал обычный глаз даже при полном дневном освещении.

В этой проявленной тьме проступили точки холодного света у подножий самых старых дубов, там, где мох переходил в папоротник, а корни ныряли обратно в землю, образуя замысловатые арки. Каждая точка размером с монету мерцала ровным, мертвенно-серебристым сиянием, лунная дорожка на воде, сжатая до размеров пуговицы.

Я подошёл к ближайшей Ночной Лилии и присел на корточки. Цветки выглядели странно и красиво одновременно. Три лепестка, каждый длиной с мою ладонь, чёрные и матовые, с той особой бархатистостью, которая поглощала отражения и казалась глубже самой темноты вокруг. По каждому лепестку тянулись тонкие серебристые прожилки, точные, как чертёж. Именно они светились, излучая холодный свет, который делал цветок похожим на осколок ночного неба, упавший в лесную подстилку.

Я поймал себя на том, что несколько секунд просто смотрел, забыв про склянки и про дождь, который снова начал усиливаться, барабаня по капюшону плаща. Подобным можно любоваться очень долго, но, увы, я здесь для того, чтобы собрать это растение.

Я достал нож и аккуратно срезал первый цветок у основания стебля. Прохладные лепестки на ощупь были гладкими и шелковистыми, с микроскопическими бороздками вдоль серебристых прожилок. Уложил цветок в склянку с консервирующим раствором. Свечение чуть притухло за стеклом, но не погасло.

Второй и третий цветки нашлись рядом, в полутора шагах друг от друга, у корней одного и того же дуба. Я срезал их с той же аккуратностью и уложил в отдельные склянки. Работал быстро, концентрируясь на движениях рук, потому что фоновая тревога, висевшая с момента входа в рощу, никуда не делась, а лишь усилилась среди чёрных стволов и серебристых огней.

Закончив, я выпрямился и огляделся. Три склянки с Ночной Лилией легли в котомку рядом с тремя склянками Водного Лотоса, разделённые слоем мха, и я зашагал обратно.

Обратный путь прошёл без происшествий, если не считать пары моментов, когда Усиленные Чувства вспыхивали предупреждением, заставляя обходить подозрительные участки, которые на первый взгляд не были какими-то такими уж странными, но лучше было просто заложить крюк, чем проверять, смогу ли я выбраться из этой природной ловушки. Один раз я и вовсе учуял тяжёлый мускусный запах крупного хищника, настолько близкий, что волоски на загривке встали дыбом, но зверь, кем бы он ни был, прошёл стороной, не проявив интереса.

Небо на востоке начало бледнеть, когда я вышел на знакомую тропу, ведущую к хижине. Дождь прекратился за час до рассвета, и лес стоял умытый, свежий, с капельками влаги на каждой хвоинке и каждом листе, поблёскивающими в первых лучах, пробивающихся сквозь облака.

Торн ждал на крыльце, сидел на ступеньке, завернувшись в свою шкуру с серебристым отливом, и грел ладони о кружку с отваром, от которой поднимался пар. Когда я показался из-за поворота тропы, он поднял голову, окинул меня быстрым оценивающим взглядом с ног до головы и вернулся к кружке.

— Цел?

— Цел.

Он кивнул скупо и весомо, подвинувшись на ступеньке, освобождая место. Я сел рядом, скинув котомку с плеч, и вытянул ноги. Мышцы гудели приятной усталостью, сапоги промокли насквозь, и от плаща пахло мокрой кожей и хвоей.

— Лотос и лилия, — я кивнул на котомку. — По три штуки. Стрижей тоже видел, двух, над лотосами.

Торн приподнял бровь.

— Стрижи Первых Капель?

— Они. Парой летали, воду гоняли над бутонами. Это было… красиво.

— Редкость, — старик отхлебнул из кружки. — Я их видел один раз, лет двадцать назад, и то одного. Парой они появляются, когда «окно» особенно сильное или когда уже нашли пару. Тебе очень повезло, внук. О подобном мало кто может рассказать и еще меньше могут понять…

Он помолчал, глядя поверх моей головы, туда, где кроны деревьев начинали ловить первые солнечные лучи.

— Отдыхай. Завтра отнесёшь часть Сорту, а остальное оставь себе, пригодится. Тут ты поступил мудро, внук.

Я кивнул, подхватил котомку и шагнул через порог. Внутри хижины было тепло и сухо, свежая крыша держала ровно, ни одной капли за ночь. Я скинул мокрый плащ, стянул сапоги, переоделся в сухое и рухнул на лежанку. Тело приняло мягкость постели с благодарностью, каждая мышца расслабилась разом.

Шесть склянок с растениями стояли на столе ровным рядом, три с голубоватым свечением лотоса и три с серебристым мерцанием лилии. Даже через тёмное стекло и днём они продолжали светиться, слабо, едва различимо, но упорно.

Глаза закрылись сами, и последнее, что я ощутил перед провалом в сон, было тепло от семечка неизвестного растения в ладони, откликнувшегося на близость лунной маны в склянках мягкой пульсацией.

Глава 15

Корни

Верескова Падь жила привычной жизнью под серым осенним небом, когда я вошёл через восточные ворота с котомкой за спиной, набитой плотнее обычного. Дождь прекратился перед рассветом, оставив после себя глубокие лужи на дороге и мокрые пятна на брёвнах домов, а крыши блестели в тусклом утреннем свете, будто покрытые лаком. Женщины у колодца оглянулись на меня, узнали и вернулись к разговору, а мальчишка, гнавший гуся по переулку, шарахнулся в сторону, пропуская, и тут же забыл обо мне, увлечённый погоней за глупой птицей. Слишком часто я стал приходить в деревню, что ко мне уже все привыкли и не особо-то обращали внимание.

Колокольчик над дверью звякнул, и Сорт поднял голову от прилавка, где перед ним стояли в ряд шесть пустых склянок и одна полная, с мутной зеленоватой жидкостью.

— Вик, — он кивнул коротко и сдвинул склянки в сторону, освобождая место на прилавке. Его взгляд выдавал плохо скрытое нетерпение. Алхимик даже не сомневался, что я пришел именно с тем, что он так желал увидеть. — Показывай.

Я развязал котомку и начал выкладывать содержимое. Связки серебрянки, перевязанные конопляным шнуром, корневища болотной живицы в холщовом мешочке, просушенные до хруста пучки иглистого мха. Следом мешочек с поздними ягодами лунной смородины, собранными из-под скального козырька, где они дозревали дольше обычного, и четыре крупных пласта каменного бархата, аккуратно снятых с валунов у ручья. Отдельно, в берестяном коробе, переложенные слоями мха, лежали склянки с Водным Лотосом и три с Ночной Лилией.