Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Тянуть с решением не следовало. Гагарин кивнул мне, уступая право судить.

Правило у меня было одно. Признавший вину и раскаявшийся, чьи умения ещё могут принести пользу всем, расплачивается работой; тот, кто не умеет ничего, идёт на каторгу и не стоит разговора.

Я повернулся к Дроздову.

— Вы отработали на этом промысле одиннадцать лет. Значит, вы и будете поднимать ту самую скважину, пока промысел не выйдет на прежний уровень добычи. Из вашего жалованья вычтут дополнительную компенсацию для семей погибших людей. Мать Гриши будет одной из них. Уйти вы не сможете, а вздумаете сбежать, пока не расплатитесь, отправитесь на каторгу. Вам всё ясно?

Ефим открыл рот и закрыл. Колени у него подогнулись, и он ухватился за спинку стула, на который недавно отказался сесть. Пальцы стиснули перекладину, на уцелевшей щеке выступила испарина. Облегчения на лице читалось невооружённым взглядом.

Ртищев увёл его. Мы с Александром Поликарповичем остались вдвоём.

— И всё-таки я не просил этого города, Прохор Игнатьевич, — с ноткой досады протянул он.

— Отдать Царицын обратно?

— Не передёргивайте.

— Значит, оставляем, — хмыкнул я.

Гагарин снял пенсне.

— Вот именно поэтому с вами так трудно разговаривать.

— Давайте лучше посчитаем вместе, — предложил я. — В Царицыне нет князя. Нормального войска в городе тоже нет: то, что уцелело под Саратовом, разошлось по домам. Такой город не простоит пустым и месяца. Первым туда сел бы кто-нибудь из родни Хованского, желающий рассчитаться с вашим сыном. Если не он, город достанется ставленнику Одоевской, которая полтора года ищет, где закрепиться, и до сих пор не нашла. Если не она, придёт человек от Вадбольского: Астрахань знает этот город лучше, чем вы. Любой из них окажется во главе княжества в одном дне пути от Саратова. Взять город самим оказалось самым лучшим из плохих вариантов.

Он выслушал молча.

— Было решение чище, — возразил он. — Царицын возвращается дочерям Хованского. Саратов как соседнее княжество устанавливает протекторат над ними при вашем поручительстве. Завоеванием это не назвали бы. В Переславле вопросов не возникло бы. Род сохраняет свой город, а нам остаются доли в нефтедобыче по отдельному договору в качестве компенсации.

На стройное юридическое обоснование у него ушло три минуты. Я его не перебивал.

Он остановился сам.

— Старшей двадцать пять, — выговорил он медленно. — Её отца убил мой сын. Как только она сядет на престол, рядом с ней к тому времени окажется Одоевская и даст деньги на попытку вернуть город. И всё начнётся сначала, только уже с законным поводом. Нет, не годится…

Мне не пришлось ничего опровергать.

— И обе дочери останутся у вас, — добавил он, помолчав.

— Останутся.

К этому мы больше не возвращались. Считал он не хуже меня и понимал, что означают три женщины рода Хованских под моей рукой.

— Вы поспешили, — упрекнул он. — Вы всегда спешите. Решительности в вас больше, чем позволяют обстоятельства.

— Иногда надо опередить противника и не оставить ему места для манёвра. С тем армейским резервом вышло именно так, Александр Поликарпович.

Отвечать он не стал, и возвращаться к этому я больше не собирался.

— Чем я буду удерживать Царицын? — спросил князь, и вот это занимало его по-настоящему. — Понадобятся гарнизоны и люди для управления, а все местные бояре до единого желают нам зла. Их казна после войны не шибко-то полна, а до нового года ещё четыре месяца.

— Арчединским месторождением и будете. Город кормит себя сам, в этом весь его смысл, и потому вы получаете не новую статью расходов, а готовое хозяйство. Половина, которую беру я, да, но это не оброк, а доля партнёра, и условия этого партнёрства мы с вами уже согласовали. Договор я, к слову, подпишу с Варламом Александровичем.

От последней фразы он навострил уши, пытаясь понять, какую игру я затеял.

Возразить Гагарин мог одним-единственным способом: объявить, что Царицыну не следует оставаться во власти его сына и тем ещё сильнее подорвать их отношения. Оснований для такого заявления у него не нашлось, и он промолчал.

Князь встал, подошёл к висевшей на стене карте и повёл пальцем сверху вниз. Местная карта, обрезанная по Камышину и по Ахтубе, верхнего течения Волги не показывала, и первую половину пути палец прошёл по голой стене выше рамы.

— Самара под вашим ландграфом. Казань под Киндяковым, а он ваш союзник. Нижний и Чебоксары уже пропускают ваши суда, и бумаги на проход у вас наверняка выправлены загодя. Саратов связан договором. Царицын под моим сыном.

Перечисляя, он не повышал голоса и не менялся в лице. Только на последнем пункте он сделал паузу.

— От Угрюма до дельты весь путь по воде идёт по своим или союзным землям, — подытожил князь. — Всё это строилось не ради Котова, Ваше Высочество.

— Не ради Котова, — равнодушно подтвердил я.

— Стало быть я воюю с Астраханью?.. — он спросил ровным тоном, но бросил на меня пытливый взгляд.

— Нет. Хоть союз у нас и оборонительный, я не обяжу Саратов ни вступать в войну на моей стороне, ни выставлять войска. Мой конфликт с Астраханью к вам никакого отношения не имеет.

Дожать его в эту минуту было проще всего, но я этим не воспользовался. Александр Поликарпович считал не хуже меня и понял мой выбор раньше, чем я договорил.

О сыне он заговорил уже стоя, у самой двери.

— Когда мне ждать Варлама домой?

— Дел там хватит на год-полтора. Быстрее он не управится, — рассеянно отозвался я.

После ответа мы оба замолчали. Гагарин несомненно понял, что заняв трон, сын с ним уже не расстанется, если только его не сковырнут местные дворяне.

— Ещё один вопрос, — он взялся за ручку двери и не повернул её. — Двадцать четвёртого июля вы говорили в зале Боярской думы журналистам про Котово и про мой интерес к промыслу. Вы тогда уже знали, кто стоит за диверсией?

— Нет.

Способа проверить мои слова у него не было.

— Вам выгоднее было сказать «знал», — заметил князь. — Тогда та ваша выходка задним числом превратилась бы в предупреждение, и вышло бы, что вы меня предупредили, но я не прислушался.

— Выгоднее. И всё же я не знал.

Посмотрев на меня внимательно, он кивнул.

— С вами тяжело, — Александр Поликарпович открыл дверь. — Работать при этом можно.

Дверь за ним закрылась. Я допил остывший чай, напоследок поглядел в окно на неподвижный столб огня и пошёл к промыслу.

Дорогу эту мы прошли пешком.

Она поднималась на гряду, и с гребня открывалась вся низина разом. Ближе к устью трава пропала, а земля спеклась в корку, которая проламывалась под сапогом с сухим щелчком. Жар я почувствовал раньше, чем разглядел саму скважину. На двухстах шагах он, перестав быть простым теплом, сделался мощным давлением: скулы стянуло, губы высохли, и оставаться лицом к огню дольше нескольких секунд не получалось. Гул тоже перестал быть просто звуком: дрожь шла через подошвы и отдавалась в груди чужим сердцебиением. Говорить здесь приходилось в полный голос, иначе слов было не разобрать.

Сажа лежала на всём. Она покрывала камни, спёкшуюся землю и рукав моей камуфляжной куртки, и стоило провести по нему пальцем, как под чёрным проступало серое.

Александр Поликарпович вышел из дома раньше меня и дожидался на дороге, а дальше шёл справа, придерживая старомодную шляпу. Ртищев держался слева и всю дорогу оглядывался на слободу, проверяя, на месте ли она ещё. Позади, шагах в тридцати, плёлся Ефим Дроздов. Ещё дальше, на самом гребне, стояли жители: их сюда никто не звал и никто не гнал, но те сами проведали о визите высоких гостей.

До сегодняшнего дня мне здесь делать было нечего, и объяснялось это просто. Слобода стояла на спорной земле, у которой не имелось государя, а значит, звать меня было некому: оба враждующих князя скорее дали бы промыслу выгореть дотла, чем позвали чужого туда, где делили между собой каждую пядь. Сам Ртищев за это время не собрал ни людей, ни денег, да и взять их ему было негде. Скважина от этого гореть не перестала и жгла ценный ресурс всего Содружества. Хозяева у земли появились сегодня утром, а я получил право сюда прийти.