Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Слобода Котово входит в состав Саратовского княжества, Тихон Кузьмич. Воеводой в ней остаётесь вы.

— Коробковское месторождение делится пополам между Саратовом и Угрюмом, — продолжил я. — Добычу возобновляем совместно. Тушение пожара и восстановление скважин я беру на себя.

Воевода торговался неумело и упорно: просил сохранения выборного схода, доли слободы в добыче, письменных гарантий жителям и должности для сына. Каждый раз, выдвигая очередное условие, он смотрел то на одного из нас, то на другого, проверяя, не сказал ли лишнего. Ртищев торопился, словно боялся, что нас отвлекут и разговор закончится.

Кое в чём мы уступили сразу, потому что это ничего нам не стоило. Когда он заговорил о сходе, я его остановил.

— Сход обсудим отдельно, Тихон Кузьмич. Сначала закончим с остальным.

Тогда Александр Поликарпович выложил на стол выписку.

— Прежде чем мы пойдём дальше, я хочу, чтобы вы оба выслушали одну вещь, — предупредил он. — Второй день мои чиновники разбирают царицынскую бухгалтерию. Вот выписка за сентябрь прошлого года: статья «работы на промысле», восемнадцать тысяч рублей задатка некоему подрядчику Кулешову. Подрядчика Кулешова не существует. Его нет ни в книгах Царицына, ни в податных росписях, ни в одном подряде за десять лет.

— Такая строка найдётся в бухгалтерии любого княжества, — со смешком заметил я.

Несуществующие люди проявляли в казённых книгах удивительную деловую активность: вовремя получали деньги и никогда не приходили жаловаться на плохо составленную смету или просрочку в оплате.

— Найдётся, — согласился он спокойно. — Я и не утверждаю, что она что-нибудь доказывает сама по себе, но посудите сами. Есть и вторая запись. Тому же Кулешову заплатили ещё раз, в октябре, когда промысел уже горел и никаких работ на нём не велось. Оба ордера прошли мимо казначея, и подписаны они не приказчиком, как все прочие ордера на расходы такого размера, а лично Демьяном Саввичем. Для Палаты это, быть может, и не доказательство, но мне достаточно.

Ртищев поверил. Его рот перекосило от осознания, что во всех бедах его слободы виноват покойный князь Хованский.

Положив ладони на стол, он некоторое время смотрел в стену.

— У меня есть один человек…

Заговорил он торопливо, боясь передумать.

— Его зовут Ефим Дроздов. Он буровик. Одиннадцать лет отработал здесь, на этом самом промысле, и знает его досконально. Три года назад мастер уволил его по ложному обвинению и выдал волчий билет. Некая пришлая ватага наёмников взяла его проводником: он показывал им промысел и получил за это свою долю. Ефим уцелел той ночью и через несколько дней сам вернулся ко мне с ожогами, потому что идти ему было некуда. Десятый месяц он живёт у меня в комнатушке и не выходит на улицу.

— Почему вы его прячете? — спросил Гагарин.

— Я понял за один вечер три вещи, Ваша Светлость: такие заказы отдаёт не приказчик, а князь; другого доказательства этому нет и не будет; если в слободе узнают, кто он, его разорвут в тот же час, и вместе с ним пропадёт всё остальное. Две цели у меня были: сохранить и улику, и живого человека. Его признание я планировал использовать, только не придумал как и не знал против кого.

Буровика привели в комнату. Это был мужик лет сорока пяти, широкий в плечах и наполовину лысый: волосы у него сгорели и отросли пятнами. Правую сторону лица стянул розовый рубец, а ухо обгорело до хряща. Стоял он у двери и садиться отказался.

— Приказал мне это Кирьян, их старшой, — глухо признался Ефим. — Сказал надо покорёжить фонтанную арматуру, остановить добычу на пару месяцев. Кто ему платил, я не видел: деньги брал он, а свою долю я получил из его рук. Имени нанимателя он не называл, а такого человека лишний раз не расспрашивают, коли жизнь дорога.

— Расскажи про ту ночь, — попросил я.

— Со мной был Гриша. Ему было лет двадцать, он был старшим сыном моего товарища, погибшего здесь четыре года назад. Он у матери единственный кормилец, а кроме него у неё ещё четверо детей. Я взял его, чтобы семья получила деньги, и запретил ему трогать что бы то ни было руками.

Дроздов помолчал.

— Мы должны были сорвать резьбу и деформировать посадочное место, сделать всё тихо. Он поторопился и ударил кувалдой, где не надо. Пластовое давление вырвало из задвижки шпиндель, и наружу пошёл фонтан. Гришка погиб сразу. Я понял, что низину заливает тяжёлым газом, и побежал вверх по склону. Рвануло, когда я был уже на середине. Меня бросило на камни выше по гряде и вышибло дух. На гребне меня нашёл сам Кирьян. Он сам обгорел и потерял двоих, но посмотрел на меня и отпустил. Сам не знаю почему…

В комнате стало тихо. Гагарин глядел на свою выписку, медленно проворачивая на пальце серебряное кольцо.

Показания проводника без осмотра задвижки стоили недорого: озлобленный человек с волчьим билетом мог наговорить что угодно. Разбитая задвижка без показаний тоже ничего не доказывала: аварии на промыслах случались. Пока у меня были только слова Дроздова, а сама задвижка оставалась под факелом. Я собирался сегодня же осмотреть её лично.

— Почему вы молчали всё это время, Тихон Кузьмич?

— Мне некому было его предъявить, Ваше Высочество.

Ртищев поднял голову, и впервые за весь разговор голос у него не дрогнул.

— Имени заказчика я до сегодняшнего дня не знал и узнать не мог. Знал одно: за такую работу платят вовсе не купцы. Отдать бумагу в Царицын или в Саратов значило отдать её одному из двух участников спора, а который из них платил за эту диверсию, оставалось только гадать. Обращений от невладетельного воеводы Палата не принимает: слобода в этом деле даже не сторона.

Он придвинул к нам стопку исписанных листов, лежавшую у него под рукой с начала разговора. Люди особенно верили в правильно составленную бумагу, когда все остальные средства уже закончились. Обычно именно тогда от неё было меньше всего пользы.

— Здесь всё то же самое, только на бумаге. Прошу вас об одном, Ваше Высочество. Оставьте слободе выборный сход.

Ради этого Ртищев всё и выложил, а теперь понял, что просчитался.

— Тихон Кузьмич, — я отодвинул его листы, — вы принесли мне лучший довод против своей просьбы и сделали это сами. Давайте разберём его вместе.

С хмурой миной на лице он ждал продолжения.

— У Котова нет государя. Значит, вашего свидетеля некому было отдать: одному нельзя, второму нельзя, а Палата вас не слушает, потому что вы не князь. Значит, он так и просидел у вас в комнатушке. Значит, дело не сдвинулось ни на шаг. Значит, скважина горит до сих пор и из-за этого пожара страдает всё Содружество. Значит, три семьи, у которых промысел забрал кормильцев, не получили ни рубля, потому что назначить им выплаты тоже не из чего. Всё это устроил не один Хованский. Половину работы сделала ваша самостоятельность: у слободы, которая никому не принадлежит, нет никого, кто за неё вступится. Вы могли ей управлять пока дела шли мирно, но грянул кризис, и вы оказались неспособны с ним справиться.

Ртищеву было нечем возразить, и он не пытался. За десять минут до этого он сам вслух назвал цену своей вольницы, и понял, что если будет перечить, то в следующий раз торговаться будут уже не с ним, а в слободе появится новый воевода.

— Выборного схода не будет. Теперь о том, что слобода получает взамен. Жителям дадим письменные гарантии за подписями меня и Александнра Поликарповича. Семьям погибших назначим пожизненные пенсии. Ваш сын начнёт писарем в котовской канцелярии, а дальше будет смотреть начальство. Наследственной должности не будет ни у него, ни у кого другого.

Ртищев кивнул, не собираясь спорить. Руки у него дрожали.

— Ещё одно, — воевода выпрямился на стуле. — Речь об Ефиме. Прошу за него, Ваше Высочество. Долю он взял небольшую, смерти никому не желал и делал всё, чтобы его не случилось. Он уже сполна заплатил за свою ошибку.

Дроздов у двери оторвал взгляд от пола.

— На дело Гришу взял я, мне и отвечать. Если вы уже вынесли приговор, дайте мне сперва сказать его матери, что парень не резал караульных. Их кровь не на его руках.