Император Пограничья 31 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Готовился я к этому не первый день. Двое бакинских промысловиков объясняли мне в Угрюме, чем и в каком порядке глушат горящие фонтаны. За две недели я понял, что половину такой работы делала не техника, а точный расчёт.

— Воду подвезут к вечеру, Ваше Высочество, — сказал Ртищев, догоняя меня. — Бочек наберём, сколько сможем, и людей соберём, сколько найдётся. Мужики пойдут, если сказать им, что промысел наконец потушат.

— Мужиков разверните обратно, Тихон Кузьмич. Вода тоже не понадобится.

Ртищев остановился и уставился на меня с откровенным недоумением.

— Но как же…

— Прохор Игнатьевич, не понимаю, как вы тогда планируете действовать при такой горелке? — с интересом уточнил Гагарин.

— Огонь мы гасить будем последним, — пояснил я. — Пламя сбивают за минуту, а нефть из ствола от этого лезть не перестанет: её гонит наверх пластовое давление, и остановить поток можно только в самой скважине. Пока она открыта, огонь работает на нас: всё, что выходит, сгорает вместе с газом ещё в воздухе, и низина остаётся сухой. Если собьём пламя сейчас, нефть польётся фонтаном и растечётся до самой слободы, а газ соберётся в низине и ляжет по земле, потому что он тяжелее воздуха. Железо вокруг устья калёное. Дальше вы можете догадаться сами.

Ртищев одобрительно кивнул. Столько лет управлять слободой с примыкающим промыслом и не разобраться в работе было бы невозможно.

Дроздов у меня за спиной кашлянул.

— Объясни Его Светлости, Ефим, — сказал я.

— Газ рванёт, — выговорил тот, не поднимая головы. — Всю низину накроет разом, до самого гребня. Будет как тогда, только теперь тут люди стоят.

Гагарин замолчал и больше вопросов не задавал.

Землю я взял с гребня, не сходя с места. Вал поднялся по краю низины и замкнулся кольцом ниже устья. Внутри кольца собралось бы всё, чему случилось бы вытечь. Земля выходила из склона медленно, плотной массой, поднималась в человеческий рост и ложилась слой за слоем, уплотняясь под собственным весом. Второй гребень встал поперёк склона и поднялся в полтора человеческих роста, отсекая от низины и дорогу, и людей на ней. Как говорили бакинские мастера, к тушению горящего фонтана обычно готовятся иначе: копают пруды-накопители, тянут водоводы за десятки километров, ставят лафетные стволы [1] и держат их сменами круглые сутки. Ни водоводов, ни стволов у слободы не было, и быстро достать их было негде.

— Уходите за гребень, — сказал я. — Это касается всех.

Люди отступили, с интересом оглядываясь на меня.

Дальше я ступал один, и последние двести шагов дались бы обычному человеку тяжело. Живую броню я поднял на середине спуска: кожу на лице и руках прохватило холодом, и она обратилась в тонкий сплав, которому жар безразличен.

Вблизи факел перестал быть столбом и сделался стеной. Свет шёл ровный, без мигания, и в нём не было теней: всё вокруг устья лежало плоским, как на пересвеченной фотографии. Воздух над низиной дрожал и гнул очертания дальней гряды. Гул здесь уже не доносился со стороны: он рождался вокруг и был таким плотным, что собственных шагов я не слышал.

Само устье лежало в кольце того, что осталось от промысла. Обгоревшая вышка, сложившись внутрь, накрыла своим железом площадку, поверх легли трубы и гнутые балки, а всё вместе спеклось в бесформенный ком с торчащими наружу концами арматуры. Обычно такой завал разбирают неделями: тянут железо длинными крюками с бульдозеров, работают под щитами, снимают по куску за подход и меняют людей каждые несколько минут, потому что дольше человек рядом не живёт. Это если не привлекать магов, конечно. Ничего похожего у Ртищева не имелось.

Подойдя к завалу вплотную, я взял его весь разом.

Металл отозвался сразу всей массой и стал понятен мне до последней балки: где он потерял прочность от жара, где ещё держался на честном слове, где под коркой окалины остался живой прокат. Дальше следовало приподнять и отвести. Железо шло вверх ровно, без рывка и без визга, и ложилось на землю в полусотне шагов от устья слой за слоем, в подобие поленницы. То, что спеклось в единый ком, я перенёс целиком и разнял уже там, на земле.

За последний месяц я отвык от такой работы. Всё, к чему я прикладывал руки с начала лета, полагалось либо сломать, либо сокрушить, а тут под ладонями лежало хозяйство, которому предстояло служить дальше. Настроение у меня от этого поднялось само собой.

На гребне что-то кричали, и слов до меня не доходило.

Среди груды металла я нашёл то, ради чего вообще разбирал завал сам. Маховик коренной задвижки лёг мне в ладонь, и читать его долго не пришлось. С одной стороны обод был смят внутрь одним тяжёлым ударом, а огонь такого следа не оставляет: он коробит металл целиком, а не бьёт в одну точку. Шпиндель выбило из гнезда наружу, и края посадки развернуло лепестками. Так разорвать металл могло только давление из ствола.

Маховик я отложил в сторону, чтобы позже вынести наверх.

Из устья под факелом вертикально вверх хлестала струя, и у самой земли оставался просвет в полметра, где нефть ещё не горела. Резать разбитое устье и наваривать новое здесь нельзя: искра и открытое пламя у самой струи только разнесут пожар дальше. Надвинуть готовую арматуру краном тоже не выйдет, потому что кран сюда никто не привёз, а ставить его посреди горящей низины охотников не найдётся.

Оставалось третье: собрать устье заново прямо вокруг струи.

Железо поднималось вокруг живой струи кольцом, смыкаясь понемногу: сначала внизу, где колпак можно было опереть на землю, потом выше. Шва не оставалось вовсе, под моей рукой фрагменты просто смыкались в единое целое. Колпак рос из него, как горшок из глины. Клин задвижки я вывел внутрь поперёк потока и сделал его толще, чем требовалось по расчёту: скупиться на металл при таком давлении было бы глупостью.

Через металл я чувствовал струю целиком: она шла плотным жгутом и била в колпак изнутри с силой, от которой разошлись бы стенки из железа послабее. Клин пошёл вниз тяжело, миллиметр за миллиметром, и последний отрезок я вёл его дольше, чем первые три: чем уже становится щель, тем сильнее поток давит на клин, и на последних миллиметрах клин принимает на себя давление всего пласта.

Наконец я закрыл задвижку.

Горящий столб оторвало от земли. Он ушёл вверх, вытянулся, потерял основание и погас в воздухе ворохом искрящихся капель. Внизу гореть стало нечему.

Пожар не потушили, его будто выключили.

Темнота упала сразу, и глаза к ней оказались не готовы. Промысел успел отвыкнуть от ночи. Я дождался, пока вернётся зрение, и первым делом разглядел над низиной звёзды. Рядом со мной стоял чёрный колпак, и от него шло ровное тепло остывающего металла. Стало слышно ветер, а с далёкого гребня донёсся чей-то одинокий восторженный голос.

Уходить было рано. Запертая скважина спокойной не бывает: пласт продолжал давить снизу с прежней силой, а поток, упёршийся в закрытую задвижку, начинал искать обход. Вариант у него был один: вверх по затрубью, вдоль ствола, между трубой и породой. Через сутки или через неделю он вышел бы наружу в двух шагах от колпака, и вся сегодняшняя работа оказалась бы насмарку. Запирать следовало и саму породу.

Вниз я направил только свой восприятие, а сам я при этом не сдвинулся с места. На глубине камень шёл слоями, и ствол пробивал их насквозь, обсаженный трубой и обмазанный старым цементом, потрескавшимся ещё при бурении. Глубже начиналась глина, за ней плотный песчаник, а ниже, там, откуда всё и лезло, порода становилась пористой и живой, как губка. В двух местах я сжал породу вокруг ствола на всю толщину слоя и держал, пока она не уплотнилась, закрыв трещины и намертво обжав старый цемент. Промысловики добиваются того же иначе: закачивают в скважину тяжёлый раствор, ставят сверху цементный мост и ждут несколько суток, пока он схватится.

Хорошо быть геомантом…

Вот теперь скважина была надёжно заглушена.