Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде 2 (СИ) - Шевцова Наталья

– Вот-вот! – кивнул Рорик. – В империи, в которой каждый второй боевой маг – дракон, никто не стал бы создавать уязвимых к драконьему пламени боевых химер.

– Именно, – в свою очередь поднял вверх указательный палец карающий клинок. – А значит, это не конечный продукт, а…

– Может как армию их использовать и нельзя, но как охранную систему вполне! – с явным вызовом в голосе перебила его Делия. – Ты не думал об этом, шеф?

– Или средство уничтожения улик, – поддакнул ей гигант. – Идеальная могила, которую не нужно ни копать, ни закапывать!

– Нет, не думал, – усмехнулся карающий клинок, отвечая первой. – Драконье пламя, помнишь?

– И то, что каждый второй в нашей Империи дракон? – поддержал его Грейв. – Что же касается, улик, то…

– Снова, драконье пламя! – хохотнув, закончил за него Рорик. – Оно уничтожает улики так, что закапывать просто нечего!

– Именно, – снова поднял вверх указательный палец теперь уже не просто усмехающийся, а ухмыляющийся карающий клинок и закончил свою мысль. – А значит, мы имеем дело с чем-то, о чем пока даже представления не имеем! А потому, Аркан, – обратился он к ученому, – подготовь для штаба перечень маркеров – что именно искать, какие приборы взять, короче всё, что поможет разведгруппе засечь химер. – А теперь вы, – повернулся он к Ивко и Уиллу. Взгляд его смягчился и потеплел: – Вы оба держались не как испуганные дети, а как настоящие мужчины, – в голосе его не было ни снисхождения, ни сюсюканья – это был тот же ровный, уважительный тон, с каким он разговаривал со своими людьми. – Потому я не стану читать вам лекцию о государственных тайнах. Вы и сами видели достаточно, чтобы понять: то, чему вы сегодня стали свидетелями, и то, что услышали – не подлежит разглашению. Поняли ведь? Я не ошибаюсь?

– Конечно! Конечно поняли! – дружным хором заверили его оба и тут же смущённо покосились друг на друга – мол, ну что мы и в самом деле, как дети! – едва до них это дошло, они вытянулись по струнке и, не сговариваясь, положив сжатую в кулак руку на грудь, отрапортовали:

– То есть, нет! Не ошибаетесь, Ваше Сиятельство! Мы всё поняли!

– Можете на нас положиться, – торжественно добавил Уилл. – Никому ни слова!

– Ага! Вообще никому! И никогда! До скончания веков! – горячо поддержал его Ивко, ударив себя в грудь, словно принося рыцарскую клятву.

– Молодцы! – похвалил их карающий клинок. – Ну что ж, раз вы меня понимаете, то и я проявлю понимание: и буду и дальше держать вас в курсе дела.

– Что?! Правда?! – глаза у обоих стали круглыми, как блюдца.

Ивко даже подпрыгнул на месте, но тут же спохватился и замер, словно боялся, что если отомрет – то проснётся.

Уилл пребывал под ничуть не меньшим впечатлением – он замер с полуоткрытым ртом, по очереди переводя взгляд с Карающего клинка на Ивко и обратно, будто ожидая, что кто-нибудь из них сейчас скажет: «Шучу».

– Вы… вы это серьёзно?! – наконец выдавил он севшим от волнения голосом.

– Это… это же… – Ивко задохнулся, не в силах подобрать слов, и только отчаянно закивал, словно его шея разучилась делать что-либо другое.

– Не-ве-роят-но кру-ууууу-то! – закончил за него Уилл. – То есть… – окончательно смутившись, исправился он, – мы очень… признательны за оказанное доверие, Ваше Сиятельство.

– Очень! Очень! Очень признательны! – поддакнул Ивко. Голос его на «очень признательны» дал петуха, от чего его уши загорелись маковым цветом.

Глава 37

Солнце палило нещадно.

Оно обжигало шею и обнажённые руки. Под лёгкой льняной туникой скатывались на грудь капли пота. Я задыхалась. Горячий воздух, густой и тяжёлый, словно расплавленный свинец, забивал горло и лёгкие, и каждый вдох давался с таким трудом, будто я дышала через мокрую тряпку, пропитанную не водой, а жидким огнём.

Но я не могла остановиться. Не могла передохнуть. Не могла даже замедлить шаг.

Что-то тянуло меня вперёд. Что-то, у чего не было ни голоса, ни формы – лишь направление. Словно невидимая нить, привязанная к моей грудной клетке – к тому месту, где, тяжело, с перебоями, билось сердце. С каждым его отдающимся в висках ударом она натягивалась всё сильнее, увлекая меня…

Куда она меня тянула за собой – я не знала.

Знала лишь, что должна идти.

Под ногами хрустело. Земля здесь была мёртвой – чёрной, спёкшейся, покрытой застывшими волнами некогда раскалённой лавы. Кое-где из трещин поднимались мутные, дрожащие от жара струйки – то ли дым, то ли пар, то ли последние вздохи агонизирующей в предсмертных муках земли.

Ни травинки. Ни жучка. Ни даже мёртвого сухого стебля. Ничего. Выжженный, оплавленный, навеки умолкнувший мир.

Я не помнила, как здесь оказалась. Не помнила, кто я. Не помнила ни своего имени, ни своего лица, ни откуда пришла и куда шла до того, как очнулась на этой раскалённой, мёртвой, бесконечной чёрной равнине.

Помнила лишь, что…

Открыла глаза – а надо мной белое, выцветшее, без единого облачка небо. Подо мной –горячий, как сковорода камень – из-за чего невыносимо пекло спину и, ещё более невыносимо, ноги. Подозреваю именно эта боль и привела меня в чувство.

Я встала. Точнее, попыталась встать…

Оперлась ладонями о камень – и тут же с коротким сдавленным воплем отдёрнула руки: раскалённая поверхность обожгла кожу так, словно я сунула ладони в костёр. Скрюченные от боли пальцы, сами собой прижались к груди.

Но лежать было хуже. Гораздо хуже. Жар буквально убивал меня – спина не просто горела, мне казалось, что она спеклась с камнем.

Боль отупила меня, поэтому тело приняло решение само – упершись кулаками в камень, я рывком вскочила на ноги.

Ступни полоснуло огнем и я запрыгала как на углях. Хотя почему как?..

Бросив взгляд вокруг, я не увидела ничего живого. Ни единого намёка на хоть что-то живое…

Я стояла посреди мёртвого запертого в глухое кольцо гор плато – огромного, чёрного, изуродованного, словно покрытая струпьями и язвами спина чудовища. Вздымающиеся вокруг меня сквозь дрожащую пелену зноя бесформенные скалы, казалось, были вылеплены из воска – настолько они были оплывшими. Некоторые из них напоминали сгорбленные, скорчившиеся, застывшие в вечной агонии человеческие фигуры.

Справа и слева от меня змеились расщелины, из которых, будто дыхание самой преисподней, поднимался удушливый жар, горячий до такой степени, что воздух, соприкасаясь с ним, дрожал и плавился. А из некоторых – и вовсе, словно кровь из рассеченной вены, выплескивалась лава. Густая, размеренно пульсирующая она вздувалась пузырями, которые, лопаясь с мерзким чавканьем, плевались клочьями серного дыма.

Повсюду лежали глыбы – обугленные, растрескавшиеся, покрытые белёсыми разводами пепла, словно кости, разбросанные по полю недавно отгремевшей битвы.

И всё. И больше ничего…

Ничего, кроме мёртвой, выжженной земли. Ничего, кроме жара, марева и тишины, от которой звенело в ушах.

Или все же в ушах звенело от невыносимой боли в даже не обожжённых, а по ощущениях, в буквальном смысле, объятых пламенем ступнях?

Не знаю, как долго я прыгала – две, пять, десять секунд, вряд ли дольше – пока не ощутила в груди тянущее меня куда-то чувство…

Поскольку стоять на месте в любом случае было невозможно, я пошла… Точнее, поскакала, пошкандыбала, похромала, поползла.

Сколько я шла – час, два, полдня, два дня? – я опять же не знала. Время для меня словно бы не существовало. Существовали только шаг, вдох, ещё один шаг, ещё один вдох, и снова ещё один шаг, и ещё один вдох…

Ещё были подъёмы – бесконечные, изматывающие… Порой приходилось даже карабкаться вверх, цепляясь за острые, обжигающие ладони выступы, сдирая при этом в кровь кожу, лишь для того, чтобы, поднявшись, увидеть перед собой спуск. Такой же бесконечный. Такой же изматывающий…

Ещё был раскалённый камень под дымящимися подошвами, которые я давно уже не чувствовала.

И солнце – огромное, беспощадно палящее, неподвижно зависшее в зените, как если бы его кто-то гвоздями приколотил к небосводу.