Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

Ленора выходила по снегу однажды, и метель привела её к Дариану. Теперь же она надеялась, что снежная позёмка приведёт её к вершине горы, где она найдёт исцеление для него...

Она шагнула в белую пелену, оставляя за собой первый след. Второй. Третий. Каждый шаг уводил её дальше от тепла и света, дальше от голосов детей и бархатного голоса Дариана, дальше от дома, который стал её сердцем. Но каждый шаг также приближал её к цели, к тому дню, когда она сможет вернуться и положить к его ногам не только своё сердце, но и свет, который он потерял.

Глава 26. Дом без Очага

Глава 26. Дом без Очага

Марта с самого утра крутилась у очага, помешивая кашу в медном котле, но движения её были лишены обычной бодрости. Кухарка то и дело оглядывалась на дверь, ведущую в кухню, и каждый раз её плечи сникали всё сильнее, когда не находила глазами родного силуэта...

Леноры всё ещё не было. Уже собрались все, даже Дариан, который обычно приходил позже всех, а Ленора, которая обычно с раннего утра помогала ей на кухне, так и не появилась.

Дети собрались за столом молчаливой, напряжённой стайкой. Нэла сидела прямо, сложив руки на коленях, её веснушчатое лицо было серьёзным и сосредоточенным. Фира прижалась к боку старшей сестры, её серые глаза были устремлены в пустоту, а пальцы нервно теребили край скатерти. Тобиас хмурился, глядя в свою тарелку, и его ложка нетерпеливо постукивала о глиняное дно. Даже Лу, обычно самый шумный и непоседливый за завтраком, сидел в это утро тихо, обхватив руками свою деревянную лошадку, и его нижняя губа слезливо подрагивала. Камаль, устроенный в высоком стульчике рядом с Дарианом, беспокойно ворочался, его тёмные глазёнки бегали от одного лица к другому, словно малыш пытался понять причину всеобщей грусти.

Дариан сидел неподвижно, его незрячие глаза были обращены в сторону двери, из-за которой должна была появиться Ленора, но шагов её не было слышно. Он не притрагивался к еде, его длинные пальцы нервно барабанили по столешнице. Лорд слушал тишину, и эта тишина тревожила его сильнее криков или шума.

– Она не приходит, – прошептал Лу, и его голос сорвался на всхлип. Мальчик поднял голову, и в его глазах задрожали слёзы. – Где Ленора? Она заболела? Почему мы не идём к ней?

Нэла поднялась с места, её стул гулко скрипнул ножками по каменному полу. Девочка собиралась было навестить комнату Леноры, может, мамаша и правда сказалась больной, но взгляд её зацепился за сложенный лист бумаги, придавленный гладким камнем, что лежал на белой салфетке и сливался с ним.

– Тут что-то есть, – она взяла записку дрожащими руками, развернула её и начала читать вслух, стараясь, чтобы голос не дрожал. Буквы запрыгали перед глазами, размываясь от подступающих слёз.

– Мои родные, – начала она, старательно разбирая крупный ленорин почерк. – Не пугайтесь моего отсутствия. Я ушла, потому что должна вернуться с чем-то важным для всех нас. Путь мой лежит далеко в горы. Прошу вас, берегите друг друга. Слушайте Марту, помогайте ей по хозяйству. Нэла, ты моя правая рука, присмотри за младшими и будь опорой для всех. Тобиас, на тебе ответственность за порядок и безопасность, мой смелый рыцарь. Фира, птичка моя, рисуй для меня каждый свой день. Лу, солнышко, будь смелым и добрым, как герой из сказок. Дариан… Прости меня. Ждите меня. Я вернусь. Ваша Ленора».

Тишина, повисшая после последних слов, была оглушительной. Марта тихонько охнула, прижав руку к груди, и перекрестилась широким, размашистым движением. Её румяное лицо побледнело, губы беззвучно зашептали молитву. Кухарка знала, куда ушла Ленора, знала, какой опасности она себя подвергает, и это знание разрывало ей сердце.

Лу старался сдержаться, но дыхание его превратилось в всхлипы, и вскоре он зарыдал в голос, уткнувшись лицом в скатерть. Его плечи ходили ходуном, деревянные кубики и лошадка полетели на пол. Мальчик чувствовал себя брошенным, преданным, и никакие слова в записке не могли унять его острую, детскую боль непонимания.

Тобиас фыркнул, резко и злобно. Мальчик вскочил со своего места, его карие глаза метали молнии, а кулаки сжались в ярости и обиде.

– Ушла! – выпалил он, и голос его дрожал от гнева. – Просто взяла и ушла! Без спроса! А если она не вернётся? А если там будет обвал? Или она заблудится? Кто тогда будет? Она же обещала, что никогда не оставит нас!

Нэла и Фира сидели молча, их лица были печальны, но в этой печали не было неожиданности. Они знали. Чувствовали это последние дни, видели сборы, слушали ночные разговоры. Для них уход Леноры был не ударом грома среди ясного неба, а подтверждением того, чего они боялись и к чему готовились. Нэла медленно сложила записку и спрятала её в карман платья, словно пряча последнюю нить, связывающую их с ушедшей матерью. Фира просто опустила голову, и по её щеке скатилась одинокая слеза, упавшая на вышитую птицу на скатерти.

Дариан сидел абсолютно неподвижно. Его лицо, всегда суровое и спокойное, медленно теряло краски, становясь белым, как горный снег за окном. Серебристые шрамы на шее казались ещё ярче на фоне этой смертельной бледности. Он не плакал, не кричал, не стучал кулаками по столу. Его горе было тихим, глубоким и абсолютным, тянущим его душу вниз, на самое дно.

– Куда? – спросил он, и голос его звучал хрипло, надломленно, словно из него вынули всю жизнь. – Зачем? Что ей нужно там, в снегах, в горах, где смерть ходит по пятам? Почему она не сказала мне? Почему не позволила пойти вместо неё?

Никто не мог ему ответить. Дети молчали, опустив головы. Марта лишь тихо вздохнула, вытирая слёзы уголком передника. Они знали, что Ленора ушла за исцелением для него, но... сказать это вслух означало бы нарушить её волю, лишить её поступок смысла. Дариан, чувствуя их молчание, понимал, что ответ скрыт от него намеренно, и это незнание было ещё одной гранью его боли.

Он снова ощутил себя чужим среди них, посвящённых в большой секрет Леноры.

Замок без неё стал унылым, серым и мёртвым. Свет из окон казался тусклым, огонь в очаге грел слабо, а еда потеряла вкус. Воздух был пропитан тоской и тревогой, и даже стены, казалось, скорбели об ушедшей хозяйке. Дариан чувствовал эту перемену каждой клеточкой своего тела. Он слышал, как изменилось дыхание дома, как затихли шаги, как умолкли голоса. Мир вокруг него сузился до размеров собственной боли, и в этой боли не было места ни для чего, кроме потери.

Он снова был вынужден переживать потерю женщины, что стала для него солнцем. Дариан бродил по замку потерянной тенью, дух его метался, а боль и тоска были настолько сильны, что, казалось, разорвут его изнутри.

Камаль чувствовал напряжение отца так остро, словно оно было физическим. Он разделял каждую его эмоцию, умножал её, сделался грозным и капризным – когда Нэла пыталась накормить его, малыш упрямо отворачивался, а когда Марта брала его на руки, начинал вырываться.

Даже магия внутри малыша, обычно дремлющая и тёплая, вдруг всколыхнулась, отзываясь на отцовское отчаяние бурным, неконтролируемым всплеском. Тёмным вечером, когда пламя в очаге почти погасло, его тёмные глаза вспыхнули золотым огнём, кожа нагрелась до обжигающей температуры, а из его маленьких пальчиков вырвались яркие, пляшущие искры. Одна из них упала на пушистый зелёный ковёр у ног Дариана, и ткань мгновенно занялась быстрым, жадным пламенем.

– Ах! Горим! – крикнула Нэла, вскакивая с места и бросаясь к ковру, чтобы затоптать его. Камаль обиженно гудел в колыбели, искры с его пальцев сорвались снова, обжигая щёку девочки. Нэла вскрикнула, с обидой глядя на младшего братца.

Дариан бросился ей на помощь. Его реакция была мгновенной, инстинктивной, хоть он и не видел, куда именно бежать. Он протянул руки в сторону жара, и из его ладоней вырвалась волна холодной, подавляющей энергии. Магия дракона, обычно нестабильная и опасная, сейчас подчинилась его воле, окутывая огонь плотным, невидимым коконом. Пламя на ковре замерло, затрепетало и угасло, оставив после себя лишь чёрное пятно и запах гари.