Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

Но цена этого усилия оказалась чудовищной. Дариан обмяк в кресле, его голова бессильно опустилась на грудь, дыхание стало тяжелым и прерывистым. Лицо покрылось испариной, а руки дрожали так сильно, что он не мог даже опереться ими о стол. Он потратил почти весь остаток сил на то, чтобы защитить детей от собственного ребёнка, от магии, которая должна была быть даром, а стала проклятием.

Со стороны колыбели раздался испуганный вопль Камаля – его золотые глаза снова стали тёмными, а личико сморщилось от страха и непонимания. Малыш тянул ручки к отцу, но Дариан не мог ответить, не мог даже поднять голову.

Страх, холодный и липкий, охватил лорда. В этот раз никто не пострадал, только Нэла немного испугалась... Но что будет в следующий раз? Когда у него не хватит сил? Когда его контроль ослабеет ещё больше? Когда его собственная магия, пробуждённая горем, вырвется наружу и сожжёт не ковёр, а половину замка? Тех, кого он любит больше жизни?

Он не имел права рисковать ими. Не имел права находиться рядом, пока был так слаб и так опасен одновременно.

Дариан медленно, с огромным трудом поднялся на ноги, опираясь на посох. Его шаги были неуверенными, шаткими, когда он направился к выходу из зала.

– Дариан! Стой! – Нэла бросилась было за ним, но он предупреждающе выставил руку в её сторону. Он не сказал ни слова, не попрощался, не объяснил. На этой сейчас не было сил. Он просто ушёл, оставив за собой тишину и запах гари.

После этого вечера Дариан заперся в своих покоях. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась с глухим стуком, и скрежет засова прозвучал как приговор. Внутри царил полумрак и холод, но Дариан не стал разжигать камин. Он опустился на край кровати, всё ещё чувствуя слабость в теле и хаос в душе. Страх за детей, страх за Ленору, страх за самого себя – всё это сливалось в один невыносимый ком, давящий на грудь.

Дети не были бы детьми, если бы их можно было остановить одним только жестом. Снаружи послышались тихие шаги и осторожный стук в дверь.

– Дариан? – позвала Нэла, её голос был тихим, но настойчивым. – Открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Лорд не ответил. Он сидел в темноте, обхватив голову руками, и пытался унять дрожь в пальцах.

Стук повторился, более уверенный.

– Мы не уйдём, пока ты не откроешь! – заявил Тобиас, и в его голосе звучала та самая упрямая решимость, которую он унаследовал от Леноры. – Ты не имеешь права запираться!

Фира ничего не сказала. Она просто прислонилась лбом к двери, и Дариан почувствовал это прикосновение сквозь толщу дерева, почувствовал тепло её маленького тела и биение её сердца. Это тепло было слабым, но оно проникало внутрь, растапливая лёд отчаяния в его душе.

Они имели право хотя бы на объяснения... Лорд так долго был один, что забыл, как это – разделять с другими не только радость, но и горе.

Дариан вздохнул, тяжело и глубоко. Его пальцы нащупали засов, и после мгновения колебаний он отодвинул его. Дверь открылась, и в комнату вошли дети. Нэла первой переступила порог, держа на руках Камаля, который сразу же потянулся к отцу, издавая тихий, виноватый гул. За ней вошёл Тобиас, хмурый и решительный, а последней проскользнула Фира, закрыв за собой дверь.

– Почему вы не боитесь? – спросил Дариан, и голос его звучал глухо, лишённо. Он повернул голову в сторону детей, его незрячие глаза были устремлены в пустоту. – Вы видели, что произошло. Мой сын чуть не сжёг зал. Моя магия едва не вырвалась из-под контроля. Я опасен. Я должен быть один, чтобы не навредить вам.

Нэла подошла к кровати и плюхнулась на край, устраивая Камаля у него на коленях. Малыш тут же прижался к груди отца, его горячее тельце пульсировало ровным, успокаивающим теплом.

– Если бы мы боялись обжечься, то долго бы не прожили, – заявила девочка, и в её голосе звучала взрослая, непоколебимая уверенность. – На кухне и чугунки горячие, и очаг пылает, и ножи острые. Мы знаем, что огонь может быть опасным, но мы также знаем, что он греет и кормит. Ты наш огонь, Дариан. Иногда ты обжигаешь, но без тебя мы замёрзнем.

Тобиас шагнул вперёд, его карие глаза смотрели прямо в незрячее лицо лорда с вызовом и любовью одновременно.

– Нам с разным приходилось сталкиваться, – сказал он, и голос его был твёрдым, как сталь. – И не всегда это было приятно. Я занозы загонял в пальцы, когда чинил сундуки. Топором как-то раз по ноге себе съездил, кровь текла ручьём, Марта чуть язык себе не стёрла за меня молиться! Руку ломал, когда с крыши свалился, пытаясь починить ставни. И что теперь? Мне не заниматься этим всем? Не чинить, не строить, не жить? Боль и опасность – часть жизни. Мы не боимся твоей магии, потому что ты – часть нашей жизни.

Фира ничего не сказала. Она молча подошла ближе и тоже забралась на кровать, устраиваясь рядом с Дарианом и прижимаясь к его боку. Она положила голову ему на плечо, и её тихое дыхание было самым красноречивым словом, которое она могла придумать. Но затем и она зашептала, выплёскивая всю свою детскую искренность:

– Мы все тебя любим. Даже когда ты страшный. Или когда ты грустный. И когда ты ошибаешься, тоже.

Дариан сидел, окружённый детьми, и чувствовал, как их тепло, их голоса, их присутствие медленно возвращают его к жизни. Страх не исчез полностью, но он перестал парализовать его, закрывать от него мир, с которым он едва начинал знакомиться заново. Он стал частью той любви, которая держала их вместе, несмотря ни на что.

Не веря в собственные действия, он осторожно обнял Фиру, потрепал по голове Тобиаса и прижал к себе Нэлу с Камалем, чувствуя, как четыре маленьких сердца бьются в унисон с его собственным, раненым, но живым.

Вечер опустился на замок мягко, укутывая его в фиолетовые сумерки. Марта, придремавшая вместе с Лу, поднялась на второй этаж, чтобы проверить, всё ли в порядке. Она ожидала увидеть закрытую дверь и услышать тишину, но вместо этого нашла покои лорда открытыми.

Кухарка остановилась в дверях, и её суровое, изборождённое морщинами лицо смягчилось умильной улыбкой. На широкой кровати, укрытые одним большим одеялом, спали Дариан и дети. Лорд лежал на спине, его лицо было спокойным, лишённым прежней муки, хоть и бледноватым ещё. Камаль спал у него на груди, Нэла примостилась под боком, Тобиас свернулся калачиком у ног, а Фира устроилась в изголовье, положив голову ему на плечо. Все они дышали ровно и спокойно, связанные во сне невидимыми нитями любви и доверия.

– Ишь ты, семейство, – прошептала Марта, качая головой и вытирая уголок глаза. – Нашли же место, где всем тепло. Ну и слава богу.

Она тихо прикрыла дверь, оставляя их спать, и пошла вниз, в зал, где в очаге ещё тлели угли. Ну и что ж теперь, что Ленора ушла? Они и сами поживут, покуда она не вернётся.

Замок больше не казался Марте погибшим. Он просыпался, снова стновился тёплым и полным надежды, ведь в нём жили те, кто умел любить даже в темноте, в страхе, и сквозь боль.

Глава 27. Вверх

Глава 27. Вверх

Снежная крупа хлестала в лицо тысячами крошечных ледяных игл. Ленора шла, низко опустив голову, стараясь подставлять ветру только лоб, укрытый плотным капюшоном. Каждый шаг давался с огромным трудом. Валенки, несмотря на толстые войлочные стенки, давно промокли и превратились в тяжёлые, ледяные колодки, тянущие ноги вниз. Дорога через холмы оказалась куда более суровой, чем она представляла себе в тёплой, натопленной библиотеке замка, где пальцы лишь скользили по сухим страницам древних свитков.

Одиночество наваливалось на неё тяжелее, чем холщовая сума, набитая припасами. Вокруг не было ни души, лишь бесконечная белая пелена да завывание ветра, звучавшее как плач неприкаянных духов. Мысли о доме, о замке, оставшемся далеко позади, терзали сердце острой, ноющей болью. Ленора то и дело оглядывалась, хотя и знала, что густая метель уже давно скрыла из виду даже самые высокие башни цитадели. Ей казалось, что она слышит звонкий смех Лу, скрип уголька по бумаге, когда Фира рисует свои причудливые узоры, ворчание Марты, хлопочущей у гигантского очага…