Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната

– Вы целы? – Марино Марино заглянул мне в лицо, пока я пыталась отдышаться и потирала помятую шею.

– Д-да… благодарю… – прошептала я, глядя на валявшегося на земле актёра, и добавила с ужасом: – Вы убили его?!

– Вряд ли такого крепкого малого можно убить ударом кулака, – усмехнулся адвокат углом рта. – А вы его уже пожалели?

– И крысу жалко. Всё-таки, живая тварь, – ответила я, наклонилась и пощупала пульс на шее у поверженного мужчины.

Пульс был на месте, мужчина задышал, и я поторопилась отойти. Кто-то уже звал стражу, подбежали актёры бродячей труппы, подхватили своего товарища под руки и поволокли в балаганчик позади сцены. Люди хлынули за ними, кто-то взахлёб рассказывал подбежавшим стражникам, что произошло, а Марино Марини как-то незаметно оказался рядом, оттеснив меня в тень платана, росшего на краю площади.

– Давний знакомый? – спросил адвокат, глядя куда-то поверх моей головы.

– Совершенно его не помню, – ответила я уклончиво.

– А он вас, похоже, помнит очень хорошо.

– Мужчины всегда помнят женщин, которые им жестоко отказали, – перевела я всё на шутку, а заодно попыталась хоть как-то оправдаться перед красавчиком-адвокатом.

Мне не хотелось, чтобы Марино Марини решил, что я до такой степени неразборчива в мужчинах. Ещё не известно, что там за Джианне Фиоре был. Если такой же гоблин…

– Отвергнутый поклонник? – уточнил адвокат.

– Да, похоже, – быстро согласилась я. – Или сумасшедший.

А вокруг была чёрная южная ночь. Горели оранжевые огни, бросая причудливые тени. Шумела говорливая весёлая нарядная толпа, снова заиграла музыка, и рядом со мной стоял самый красивый мужчина в Италии… Нет, во всей Европе. Или даже во всём мире. И этот мужчина только что спас меня…

– Что-то не везёт вам с поклонниками, синьора, – заметил адвокат. – То горшечник, то гробовщик, то сумасшедший. Какая-то адская мешанина.

Синьор Марини, наконец-то, посмотрел на меня, и в его тёмных глазах заплясали отблески огня от фонарей – как золотистые искорки. Сейчас он был таким красивым, таким… таким… Что невольно тянуло на стихи.

– Что поделать? – сказала я с невольным лукавством, потому что всё это казалось не реальной жизнью, а представлением на театральных подмостках, и я произнесла нараспев: – Но жизнь не кажется мне адом, когда любуюсь вашей красотой…

Тёмные глаза вспыхнули ещё ярче, и уличные фонари не были этому причиной.

– Петрарка, если не ошибаюсь? – уточнил Марино Марини.

– Не ошибаетесь, – подтвердила я. – Сонет номер семнадцать. Написано про синьору Лауру, но и к вам очень подходит.

– Не знаю – похвала это или оскорбление, – фыркнул он, продолжая смотреть на меня так, что сладко подрагивало сердце.

– Синьора Фиоре вон там! – донесся до нас чей-то громкий голос. – Он напал на неё!

– Вам надо объясниться с городской стражей, – сказал мне адвокат. – Вы будете подавать жалобу?

– Нет, не хочу никаких жалоб, – заволновалась я. – Можно это как-то прекратить?

– Можно, – любезно ответил он. – Я разберусь. А вам лучше отдохнуть. И быть осторожнее. Кто знает, сколько ещё у вас отвергнутых поклонников. О которых вы забыли.

– И правда, – произнесла я с нервным смешком. – Мы с Ветрувией, моей родственницей, ночуем в «Чучолино», если я понадоблюсь…

– Мне вы точно не понадобитесь, – ещё любезнее сказал адвокат. – Доброй ночи.

Он пошёл по направлению к стражникам, которые как раз заметили меня и двинулись в мою сторону. Марино Марини преградил им дорогу, что-то объясняя, но тут ему на шею бросилась Козима Барбьерри, она лила слёзы и причитая взахлёб.

Я расслышала лишь «кариссимо! кариссимо!», и тут на меня саму налетела Ветрувия – красная, как помидор.

– Ты куда пропала?! Что случилось? – затормошила она меня. – Я только на минуту отвернулась, а тут такое!..

– Всё хорошо, – сказала я, глядя вслед удалявшемуся Марино Марини, рядом с которым семенила его невеста, преданно заглядывая ему в глаза и цепляясь за рукав.

Стражники поплелись в противоположную сторону, люди начали расходиться, а меня обидно царапнуло то, что мой спаситель даже не оглянулся.

– Идём в «Чучолино», – сказала я со вздохом Ветрувии. – Поздно уже. А завтра нам день торговать.

– Зачем я только потащила тебя на эту площадь, – сокрушалась она до самой остерии. – Сидели бы в своей комнате! Это я виновата! А что он от тебя хотел?

– Любви и денег. То, чего хотят все, – ответила я рассеянно, вспоминая тёмные глаза синьора Дотторе Болондзоне, которого в реальной жизни звали Марино Марини.

Но и настоящее имя адвоката из Сан-Годенцо звучало, как яркий псевдоним. И сам он… был много-много лет назад… А я родилась много-много лет вперёд…

Мы с Ветрувией вернулись в остерию, где на первом этаже посетители вовсю праздновали первый день ярмарки, поднялись к себе в комнату, и Ветрувия заварила мяты – для успокоения души. Я бы добавила – для успокоения нервов, и про себя пожалела, что нет средства для успокоения сердца.

– Вот ужас-то! – продолжала сокрушаться моя подруга, шумно прихлёбывая горячий напиток из оловянной кружки. – Напал на тебя на виду у всего города! Сейчас разговоров будет…

– Давай спать, – я допила свою мятную порцию и зевнула. – Разговоры – не разговоры, а варенье само себя не продаст.

– И то верно, – согласилась Ветрувия.

Мы улеглись, укрывшись одним одеялом, и я почти сразу заснула, а во сне видела адвоката Марино Марини, который держал меня в объятиях и ласково улыбался.

Глава 20

Утром я проснулась с тяжёлой головой и совсем разбитая. Хотелось на бочок и ещё подремать, но Ветрувия уже вскочила – бодра и весела, принесла завтрак. Пока я со вздохами и зеваньем одевалась и отправилась умываться, она успела поесть и теперь с удовольствием тянула цикорий из маленькой чашечки, вприкуску с нашим черешневым вареньем.

Я подсела к столу, ещё раз зевнула и вяло ковырнула ложечкой овсяную кашу, щедро сдобренную золотистым сливочным маслом. К каше полагались варёные всмятку яйца, маринованные оливки, ломтики сыра и ветчины, свежевыпеченные булочки и прочие вкусности, что подавали в «Чучолино» благодаря стараниям маэстро повара.

– Положи деньги в банк, – сказала Ветрувия, убедившись, что я совсем проснулась. – Иначе либо всё раздашь, либо их украдут. Я постараюсь вернуться побыстрее, а ты торгуй тихонько, ни во что не вмешивайся.

– Не забудь привезти весы, – напомнила я ей.

– Не забуду. Вещи я оставила в остерии и попросила толстяка за тобой приглядеть. На всякий случай.

– Толстяк – это маэстро Зино или милашка Пьетро? – уточнила я, с трудом проглотив ложечку каши и решив обойтись сегодня бутербродом с сыром и вареньем.

– Зино, – ответила Ветрувия, внимательно наблюдая за мной.

– Отвратительно себя чувствую, – пожаловалась я. – Как будто на кусочки разваливаюсь.

– Да, досталось тебе вчера, – согласилась она. – Накинь хоть косынку на шею. У тебя там такие синяки!

– Вроде бы, он меня и не бил, – я с трудом повернула голову вправо и влево. – Но шея болит…

– Держись от дураков подальше, – посоветовала Ветрувия на прощание.

– Ещё бы они от меня подальше держались, – уныло сказала я сама себе, когда осталась в комнате одна.

Но за окном уже стремительно рассветало, распелись птицы, и надо было делать дела, а не спать. Я сделала зарядку, стало немного веселее, и на площадь я отправилась уже в боевом расположении духа. Если актёришка появится снова, за шею себя хватать я больше не позволю.

Маэстро Зино проявил великодушие и помог мне поставить стол и полку на площади, а потом принёс лавки. К девяти часам появились Фалько с сестрой, я оставила их караулить вещи, а сама быстренько отнесла деньги в банк, получила расписку от служащего, и побежала в остерию, чтобы забрать горшки с вареньем.

В остерии было многолюдно и шумно, посетители что-то с жаром обсуждали, но когда я появилась – дружно замолчали и уставились на меня.