Ненужная жена. Хозяйка гиблой долины (СИ) - Дар Айрин

Но где-то над бездной — свет. Маленький, настойчивый, дерзкий, как искра в ветре.

— Вернись, — звучит голос. Он идёт издалека, из самой крови, как зов, впаянный в кость. — Вернись ко мне, любимая. Но Ашкай был прав, я не рассчитала свои силы.

Глава 96. Кольфин Торн

Неделю спустя

Пепел успел осесть, Готтард — остыть, а империя снова сделала вид, что всё под контролем.

Император сидит на возвышении, лукаво улыбаясь, как человек, который только что заключил выгодную сделку. И, наверное, так оно и есть: для него любая жизнь, любое сердце всего лишь фишка в большой игре.

В зале душно. Воздух, насыщенный ароматами ладана и железа, кажется тяжёлым. В центре, между мраморными колоннами, стоит храмовник. Высокий, с лицом без возраста, в белом, что кажется серым под огнём факелов. Его голос как звон клинка.

— Перед лицом богов и свидетелей империи соединяются две судьбы, две крови, два пути.

Он делает знак, и юная женщина опускает голову, повинуясь немому приказу.

Глейна.

Недавно моя невеста, теперь — жена другому.

Стою в строю почётных гостей в парадной форме. На груди блестит знак отличия, и лишь я знаю, как сильно потеют руки под перчатками. Не от страха. От боли. От невозможности дышать, смотреть, слышать, как храмовник произносит слова, что могли бы быть сказаны однажды мне. Я хочу сбежать отсюда, но мой долг велит остаться.

Глейна поднимает взгляд. Слепой укор в каждом её движении. Она не скажет ни слова. Не обвинит. Не простит. Я нарушил обещание. Я отдал её другому, и она, как истинная принцесса, повинуется долгу.

Император ловит мой взгляд, кивает и улыбается, словно поздравляет с чем-то личным. Его улыбка — тонкая, режущая, как стекло. А я только чуть кланяюсь.

Молодожёны меняются браслетами, гости начинают расходиться. Музыка стихает, остаются лишь шаги, приглушённые ковром, да звон бокалов вдали.

Под рукавом мундира длинный шрам, оставленный на память от Иртена Брукса. И её след.

Эйлин.

Моя безумная, сильная, жертвенная Эйлин. Этот шрам — её подпись во мне.

Мне казалось, после Аноры я уже не способен любить. Тогда я умер. Я отрёкся от самого понятия любовь, запечатав его в себе навечно. Так мне казалось. И шесть лет одиночества не принесли покоя, только для всех я был всё тем же уверенным в себе Кольфином. А на самом деле — ходячий мертвец.

Но Эйлин… Она вернула мне дыхание. Заставила снова чувствовать, верить, терзаться, смеяться, страдать. Она разожгла во мне то, что я похоронил вместе с первой женой. Она вернула мне меня.

Титт подходит, когда я уже готов уйти. Шаги его уверенные, но без вызова, и лишь лёгкая хромота напоминает о том, что он, как и я, был на том поле, где всё кончилось.

— Генерал, — тихо произносит он, словно не хочет нарушать моё одиночество. — Ваше присутствие произвело впечатление на императора. Говорят, он намерен наградить вас.

— Мы знаем, кому принадлежит эта награда.

Он молчит. И какое-то время стоим рядом, слушая, как гости жужжат, словно пчелиный улей.

— Вальта приговорили, — говорит Титт после долгой паузы. — Пожизненно. Император лично подписал указ. Его вина в заговоре против тебя была доказана без сомнений.

Я киваю.

— Я был на суде.

Перед глазами снова тот зал: не такой торжественный, как сегодня, но куда более правдивый. Каменные стены, кандалы, цепи. Ещё я видел сына Фасциха, из-за которого он и положил на закланье свою жизнь. Черноволосый и угрюмый. Смотрел не на судей, не на палачей — только на отца. Ни одного слова, ни слезы, ни дрожи. Просто смотрел.

А потом исчез.

— Говорят, — продолжает Титт, — Ауримант унаследовал от отца не ум, а ярость. И сердце его чернее ночи.

Смотрю в сторону окон, где снег, как пепел, медленно опускается на подоконники.

— Сердце не бывает чёрным, — отвечаю тихо. — Оно просто перестаёт биться так, как раньше. Наверное, и в его жизни была боль.

Титт не спорит. Он знает, о чём я.

— А что Ардос Фаори? — спрашиваю, хотя слышал сплетни.

— Без перемен. Врачи пытались восстановить память, но безуспешно. Он не помнит ни сестру, ни любовницу, ничего. Теперь он в лечебнице для умалишённых, под надзором. Говорят, всё время пишет на стенах какие-то знаки. Рисует круги. Иногда зовёт кого-то по имени.

— Эйлин, — произношу я, и это слово отзывается трепетом в груди.

Титт опускает взгляд.

— Жениться второй раз он так и не успел. Его любовница уехала к родным, на юг. А Арию Фаори до сих пор не нашли, — понижает голос.

Мы так и не сказали императору, что именно произошло, и кто стоял за всем. Я не желал впутывать Эйлин ни в какую грязную историю. Она осталась похоронена на территории Готтарда.

Титт уходит, оставляя меня одного. Зал почти пуст, лишь огни свечей дрожат, отражаясь в полированных плитах. Я стою, слушая, как гаснет шум, и вдруг понимаю, что этот день — не конец. Это расплата. За каждое сердце, которое я не сумел уберечь. За каждую клятву, что нарушил.

Подхожу к стене, где сток для крови. Праматерь выслушает всех. Снимаю перчатку. Мгновение, несколько капель падают во имя ушедших. Они навсегда останутся в моём сердце и памяти.

Священный круг, и быстро ухожу. Я и так пробыл здесь слишком долго.

Глава 97. Кольфин Торн

Мой путь снова лежит в Готтард, и я не жалею крыльев.

Опускаюсь на территории Гоствуда так, как делал это сотни раз до того, но всё же иначе: осторожно, с тем же чувством благоговения, будто вдыхаю не просто воздух, а дыхание живого существа, чья сила когда-то почти уничтожила мир.

Крылья складываются, под ногами влажная глина, но теперь я воспринимаю её не как зло, а как часть моей Эйлин.

Всё кажется таким же, как прежде: каменные дорожки, старые постройки, разговоры служанок, ржание лошадей. Но я знаю, что многое изменилось.

Прачки болтают, переливая воду, спорят, кто из новых стражей более красив. Повседневные глупости, из которых состоят наши жизни.

Вместо Рудаи Вольц меня встречает женщина лет сорока, её помощница — Марготта Шанберн. Теперь это место под её управой.

— Генерал, — склоняет голову, но в её глазах нет страха, только уважение. — Рады видеть вас в Гоствуде.

— Благодарю. Несколько подвод отправлены сюда с провизией и одеждой, как вы просили.

— Рада это слышать.

Не прощаюсь, отправляясь направо. Туда, где когда-то работала Эйлин, туда, где когда-то спасал жизни Иртен, желая загубить мою. Стараюсь идти размеренно, но с каждым шагом увеличиваю темп, того и гляди сорвусь, чтобы бежать.

Деревянные стены, запах трав, масла, и что-то ещё: то, что можно почувствовать лишь сердцем. Свет льётся из окон. И среди этого света — она.

— Ханна, помоги мне, — звучит голос, самый родной, самый настоящий. Я замираю, наслаждаясь её профилем.

Эйлин стоит у кушетки, склонившись над мальчиком лет двенадцати. Его кожа покрыта серыми струпьями, местами ещё блестит влажная глина, но под ней — человеческая плоть. Настоящая. Он — бывший аргилл. Один из тех, кого она спасла и спасёт, потому что не сможет иначе.

Она делает невозможное: возвращает из тьмы тех, у кого считалось нет души. Дитя, проклятое глиной, теперь дышит. Живёт.

Ханна подаёт ей чистую ткань, Эйлин промокает лоб мальчика, тихо что-то шепчет ему на ухо, и он улыбается. Мир в ней светлый, спокойный, и я понимаю: она снова та же, но не прежняя.

Стою, не в силах вымолвить ни слова. Она поворачивается, и наши взгляды встречаются.

Все войны, клятвы, кровь, магия, боль — ничего из этого не имеет значения, когда смотрю в её глаза.

Вижу на её шее тонкую серебряную нить с каплей чёрного стекла. Память о моём спасении. Она улыбается тихо, но искренне, как тогда, когда я думал, что потерял её.

Если бы я только мог запретить ей так рисковать, я бы запретил. Но Эйлин не спрашивала, она поцеловала меня, а потом обмякла на моих руках.