Лиат. Плененная смертью - Соболева Ульяна "ramzena"

На нём не было верхней рубашки. Только тёмные штаны, низко сидящие на бёдрах, и широкий ремень с ножнами. Обнажённая грудь казалась отлитой из тёмного золота: мощные мышцы, старые шрамы, следы когтей и ожогов — карта его рабства, написанная на теле чужой жестокостью. Длинные волосы падали на плечи спутанными чёрными прядями. Серые глаза смотрели на меня поверх кубка.

Он был прекрасен настолько, что мне захотелось вырвать из себя это зрение и растоптать. Каким издевательством оказалось оставить чудовищу лицо падшего бога. Впрочем, демоны никогда не скрывали природу уродством. Самые страшные из нас всегда были самыми красивыми.

— Доброе утро, моя жена с чужим клеймом.

Его голос окончательно вытолкнул меня из сна в кошмар. Я попыталась приподняться, и цепь у кровати звякнула. После вчерашнего перехода тело стало одной сплошной раной: ошейник жёг шею, повреждённые рёбра не давали вдохнуть глубоко, запястье распухло, пальцы с вырванными когтями почти не слушались, а от укуса Альгоса на шее расходился лихорадочный жар. Страшнее боли была тошнота, поднявшаяся к горлу вместе с голодным спазмом. Арис заметил.

— Не нравится запах?

— Мне не нравится твой.

— Вчера он не мешал тебе произносить моё имя во сне.

Я замерла. В памяти всплыло прикосновение к щеке, горячая ладонь, к которой я на мгновение потянулась, потерявшись между прошлым и настоящим.

— Мне снилось, что отрезанную голову тоже можно заставить говорить.

— И что она сказала?

— Что даже без тела ты остаёшься самовлюблённым ублюдком.

Его губы дрогнули. Почти улыбка — прежняя, опасная, от которой когда-то у меня слабели колени. Теперь они тоже дрожали, но от истощения.

На столе стояли вода, жидкий бульон, мягкий хлеб и несколько ломтиков мяса, однако от одного запаха жареного желудок сжался так болезненно, что пришлось отвернуться. После голода нельзя было наброситься на такую еду и не заплатить за неё новой болью; Арис, переживший рабские ямы, должен был знать это лучше любого лекаря, и потому миска с бульоном возле его руки пугала сильнее мяса: он приготовил не завтрак, а выбор.

— Голодная?

— Нет, — солгала я, и желудок тут же предал громким спазмом. Арис посмотрел на мой живот; ладонь сама рванулась прикрыть ребёнка, но я успела сжать пальцы на ткани. В вырванных ложах когтей отозвалась боль, зато тайна осталась моей.

— Твоё тело с тобой не согласно. — Моё тело слишком долго не кормил палач Ванитаса. Оно ещё не научилось лгать так хорошо, как ты. При имени Альгоса серебро в глазах Ариса стало жёстким, но он лишь придвинул бульон ближе и сказал, что найдёт его. Я ответила, чтобы передал привет, — нет, произнёс он, от меня палачу останутся только собственные крики.

Что-то внутри дрогнуло, принимая обещанную месть за защиту, и я раздавила это чувство прежде, чем оно успело согреться. Два чудовища могли бесконечно спорить, кому принадлежит право мучить меня; ни одно не спрашивало, кому принадлежу я. Арис кивнул на миску, я попросила принести её, а он позвал свидетелей — Рамгара, молодую эльфийку с кувшином и демона с рабским клеймом. Нож был выбран точно: моё унижение должно было получить чужие глаза.

— Подойди, Лиат.

Я поднялась ради ребёнка и сразу ухватилась за край кровати: повреждённые рёбра стянуло, ноги задрожали, воспалённый укус запульсировал в такт сердцу. До стола было несколько шагов, но я прошла их так, будто снова пересекала площадь, и протянула руку к хлебу. Арис перехватил больное запястье раньше, чем пальцы коснулись корки.

— Я не разрешал брать.

— Тогда засунь себе весь завтрак в задницу, а миской прикрой сверху для красоты. Эльфийка подавилась воздухом, демон с клеймом опустил лицо, пряча усмешку. Арис не посмотрел на них; его большой палец чувствовал мой слишком быстрый пульс, и на мгновение хватка ослабла, но затем он произнёс то, ради чего устроил представление: — На колени.

Голод внутри замер. Колени значили меньше, чем жизнь под сердцем, — я повторяла это, пока медленно опускалась сама, не позволяя ему толкнуть. По той правде, которую Шели дала нам в детстве, я уже носила ребёнка собственного брата; гордость не могла очистить эту кровь, но могла убить малыша, если я откажусь от еды. Поэтому я смотрела Арису в глаза, а он первым отвёл взгляд.

Вместо мяса он размочил в бульоне маленький кусок хлеба и протянул на ладони. Я хотела взять пальцами, но он поднял руку выше. — Без рук. Слёзы наполнили глаза; передо мной была та самая ладонь, которая когда-то удерживала меня в полёте, гладила волосы и рисовала будущее, а теперь предлагала пищу, как животному. Я наклонилась и взяла хлеб губами, чувствуя соль, тёплую воду и стыд, который не застрял в горле лишь потому, что ребёнку требовалось жить.

— Вкусно? — У твоего сердца был бы такой же вкус. Только гнили больше. Арис протянул второй размоченный кусок; я снова взяла его, не переставая смотреть в серебряные глаза, и поклялась себе запомнить не собственные колени, а его лицо — лицо мужчины, который уже знал из памяти Эйнстрема, зачем я пошла к Ванитасу, и всё равно выбирал месть.

— Хорошая девочка, — тихо сказал он.

Вот тогда я сломалась. Не покорилась. Именно сломалась — как лезвие, которое слишком долго гнули, не понимая, что осколок отлетит прямо в горло. Я бросилась вперёд и впилась зубами в его ладонь.

Плоть поддалась с влажным хрустом. Клыки вошли глубоко, горячая терпкая кровь хлынула в рот и потекла по подбородку на белые лохмотья ритуального наряда; Арис резко втянул воздух, но руку не отдёрнул, а я кусала сильнее — до кости, до судороги в челюстях, до первого ощущения, что хотя бы эта боль между нами принадлежит моему выбору. Кто-то из свидетелей шагнул к нам. Арис поднял свободную руку, останавливая.

— Выйдите.

— Повелитель…

— Все вон!

Они исчезли. Полотно шатра опустилось. Мы остались вдвоём. Я ожидала удара: Арис мог одним движением разломать челюсть, выбить зубы, вырвать язык, но только смотрел сверху вниз и тяжело дышал. В расширенных зрачках и оскале клыков разгоралось желание — моё сопротивление било ему в кровь сильнее яда, а тело, предательски помнившее его, ответило жаром и дрожью. Эта реакция не была согласием; она была ещё одной раной, которую он научился открывать без ножа. Я возненавидела себя. И укусила ещё сильнее.

Арис тихо зарычал.

— Вот так, Кареглазая. Покажи, как сильно меня ненавидишь.

Я разжала зубы только для того, чтобы прошипеть:

— Однажды я перекушу тебе горло.

Кровь стекала с губ. Арис обхватил мой подбородок окровавленной ладонью и размазал её по щеке.

— Почему не сейчас?

— Потому что ты подаёшь руку вместо шеи.

— А ты всегда берёшь то, что дают?

— Нет. Иногда я притворяюсь, что беру, а потом откусываю.

Он засмеялся. Низко, безумно, почти болезненно. Затем сунул большой палец между моих губ. Я дёрнулась, но Арис удержал затылок второй рукой.

— Раз уж решила питаться моей плотью, не смей выплёвывать кровь.

Я сжала зубы на его пальце. Он надавил сильнее, заставляя открыть рот. Металлический вкус заполнил язык. Мы смотрели друг другу в глаза, и это было грязнее любой близости. Я стояла перед ним на коленях, с его кровью во рту, а он дрожал не от боли.

— Глотай.

Я выплюнула кровь ему в лицо. Алые капли легли на скулы и губы. Тишина встала между нами стеной. Арис медленно провёл языком по нижней губе, собирая кровь; серебро в глазах вспыхнуло, и обещание прозвучало почти мягко: — Ты пожалеешь.

— Встань в очередь. Я жалею обо всём, что связано с тобой.

Он рванул меня вверх за ошейник. Металл впился в рану, боль вспыхнула белым светом. Я оказалась прижата к его груди, чувствуя жар кожи и бешеные удары сердца. Его лицо было совсем близко. Кровь на губах. Ярость в глазах. Желание между нами — огромный зверь, которого мы оба морили голодом.

— Лжёшь, — выдохнул Арис. — Если бы жалела, не смотрела бы на мой рот так, будто хочешь укусить снова.