Лиат. Плененная смертью - Соболева Ульяна "ramzena"

Её взгляд упал на ошейник. Металл лежал на воспалённой коже, и я впервые увидел не символ своей победы, а руку прежнего хозяина, продолженную моей. Память Эйнстрема снова ударила изнутри: Лиат соглашалась на чужой знак не ради власти и не ради Ванитаса; она пыталась вывести семью из-под удара, а Эйнстрем отдал мне это знание перед смертью. Лиат ещё не знала, что его больше нет, и мой язык прилип к нёбу, когда она спросила, откуда я так уверен в её мотивах.

— Я видел то, что он оставил мне, — ответил я. — Кто? — Ты знаешь. — Где Эйнстрем? Я мог сказать правду, но тогда пришлось бы назвать и собственную вину, поэтому я выбрал молчание. По её лицу скользнула догадка, не дошедшая до смерти; я позволил ей остаться незавершённой и возненавидел себя за облегчение.

— Значит, ты знаешь, что я не выбирала Ванитаса, — сказала Лиат. — Знаю. — Что обряд ничего не изменил. — Знаю. — Что я всё ещё твоя жена. Последнее слово ударило сильнее укуса. Я опустился перед ней на одно колено, не ради покорности, а потому что иначе пришлось бы смотреть на раны с высоты хозяина. — Да. И всё равно ты не пришла ко мне.

— Я пришла к тебе раньше, Арис. Со всем, что у меня было. Ты сам научил меня, почему этого недостаточно. Она сказала это без крика, и во мне не осталось удобной ярости. Только мальчишка, которого однажды не выбрали, и мужчина, сделавший из старой боли оружие против единственной женщины, вернувшейся к нему добровольно.

Я поднял руку к замку ошейника. Лиат отшатнулась так резко, что едва не упала; её страх вошёл мне под ногти. — Снять, — сказал я. — Только снять. — А потом наденешь другой? — Нет. — Ты уже обещал не быть хозяином. — Я не прошу поверить. Просто не двигайся, чтобы металл не разорвал кожу ещё сильнее.

Она стояла неподвижно, но не соглашалась — между этим была пропасть, и я заставил себя её увидеть. Подвёл ключ к замку медленно, оставляя ей время оттолкнуть меня, дождался едва заметного кивка и только тогда повернул. Ошейник раскрылся с сухим щелчком. На шее осталась мокрая багровая полоса; я положил железо на пол и наступил, пока дуга не распрямилась под каблуком. Не искупление. Всего лишь прекращение одной пытки.

Лиат коснулась шеи, будто не верила отсутствию веса, и пошатнулась. Я подхватил её осторожно, не сжимая рёбра. — Отпусти. — Ты упадёшь. — Лучше на камень, чем снова в твои руки. — Камень не знает, где у тебя перелом. Я знаю теперь. — Поздравляю. Ещё немного — и научишься замечать раны до того, как сам их нанесёшь.

Я позвал Маэну. Старая лекарка вошла, выругалась при виде укуса и заставила меня уложить Лиат на узкую кушетку. Она не творила заклинаний и не обещала чудес: ощупала рёбра, проверила зрачки, промыла серые края раны горьким настоем, зафиксировала запястье и сказала, что яд можно замедлить, но не выжечь за один вечер. Когти тоже не вырастут по моему приказу; сначала должны закрыться раны, вернуться еда и сон.

— Сколько? — спросил я.

— Если не заставишь её ходить, драться и участвовать в своих представлениях — несколько недель до нормального движения, дольше до полной силы. Если заставишь, можешь считать не дни, а могилы. Маэна посмотрела на меня так, словно уже выбирала место для моей.

Лиат закрыла глаза; под тонкой кожей виска бился пульс, а ладонь снова легла на живот. Я заметил жест, но не понял его до конца. Хотелось спросить, что она там защищает, однако губы побелели, дыхание стало поверхностным, и вопрос пришлось проглотить. — Никаких цепей, — велел я. — Никто не касается её без разрешения. — Моего разрешения, — не открывая глаз, поправила Лиат. — Твоего, — согласился я.

Маэна подняла бровь, но промолчала. Я накрыл Лиат плащом и взял на руки; желание всё ещё жило во мне, злое и голодное, только теперь рядом с ним стояло её искалеченное тело, и этого оказалось достаточно, чтобы не перепутать жар с правом. Она напряглась, затем позволила донести себя до выхода — не прижалась, не обняла, просто сберегла силы.

— Когда поправишься, я попрошу снова, — сказал я. — Просить ещё не значит получить. — Знаю. — Нет, инкуб. Ты только начинаешь узнавать. Лиат открыла глаза и посмотрела прямо в меня. — Я уже однажды пришла сама. А ты встретил меня цепью. Теперь ждать будешь ты.

Глава 5

«Теперь ждать будешь ты». Эти слова продолжали гореть на языке, пока Маэна промывала ядовитый укус Альгоса на шее, стягивала грудь тугой повязкой и укладывала сломанное запястье между двумя тонкими пластинами. Она не обещала исцелить меня за ночь: яд оставался в крови, рёбра отзывались на каждый вдох, пустые ложа когтей ныли, а желудок принимал только несколько ложек бульона, после которых меня всё равно выворачивало. Тело возвращалось не целиком — по одному глотку, по одному удару сердца, и любой приказ Ариса мог отнять достигнутое.

Две демоницы помогли надеть свободную чёрную рубашку. В их руках не было ошейника, и отсутствие металла напугало почти так же сильно, как прежде его звон: я всё ждала подвоха, нового способа сделать милость поводком. Когда дверь открылась, Арис остановился на пороге и сначала посмотрел на шею, потом на тугую повязку вокруг рёбер, словно проверял, не вернул ли кто-нибудь его вчерашнюю ошибку.

— Пришёл посланник Аша.

Сердце ударилось о рёбра и заставило их вспыхнуть болью. Я села слишком быстро, перед глазами потемнело. Маэна выругалась и толкнула обратно. — Приведи его сюда. — Это военный совет, а не приём у постели. — Тогда совет пройдёт у постели. Я не пройду через площадь только ради твоего удовольствия.

Арис сжал челюсти. Прежний хозяин приказал бы тащить; мужчина, который несколько часов назад раздавил ошейник, молча вышел. Я не успела решить, что страшнее — его ярость или это новое умение останавливаться, — когда в комнату внесли высокий стул, а затем вошли Рамгар, трое командиров и эльф в дорожном плаще с гербом Аша. Никакой площади, тысяч глаз и показательной цепи. Только закрытая комната, в которой всё равно пахло войной.

Посланник увидел меня и на мгновение потерял лицо. Наверное, ожидал дочь Повелителя, а увидел женщину, которую удерживали подушки и повязки. Он быстро склонился. — Мой господин требует вернуть Лиат живой и невредимой. В обмен он отведёт войска от западных поселений и освободит захваченных воинов. О ребёнке не прозвучало ни слова: Аш ещё не мог знать, что я носила его внука.

— Требует? — Арис опёрся ладонями о стол. — Тот самый Аш, который однажды приказал отдать одного ребёнка работорговцам, теперь вспомнил, как звучит слово «вернуть»? Не украшай его вину: он не торговал детьми на рынках, но одного мальчика ему оказалось достаточно, чтобы вырастить целую войну.

— Отец придёт за мной, — сказала я. Хотелось добавить, что Шели за Арисом тоже шла, искала, ломала мир, пока он превращал её отсутствие в удобный нож, но я не знала всей дороги и потому не стала выдавать надежду за доказанный факт. — А твоя мать не знала, где искать. Ты ненавидишь её за то, что она не угадала, на каком рынке тебя спрятали.

Пальцы Ариса на столе дрогнули. Раньше он бы ответил ударом, теперь только посмотрел на меня, и в этом взгляде вспыхнуло то, что он получил из памяти Эйнстрема: знание моей сделки, страха за семью, попытки спасти их всех. — Я знаю, зачем ты пошла к Ванитасу, — произнёс он при свидетелях. — Не смей больше делать вид, будто считаю его твоим мужем. Я считаю тебя женщиной, которая решила за меня, что мне нельзя доверить её правду.

— Потому что ты собирался убить моего отца. — Собирался и собираюсь. — Вот тебе ответ. — Нет. Это причина бояться меня, но не причина отдавать себя тому, кто поставил на тебе паразитический знак. — Я никому себя не отдавала. — Поэтому ты всё ещё моя жена. Слова упали в комнату тяжело; не признание, не прощение — точный факт, который Арис слишком долго резал ложью.

Посланник положил на стол запечатанный приказ. В нём было три дня: если меня не вернут, армия Аша подойдёт к крепости. Срок показался невозможным, пока Рамгар не развернул донесения: передовые отряды уже видели на западной дороге, а основные силы шли следом без остановок. Арис прочитал, передал бумаги обратно и велел готовить стены.