Лиат. Плененная смертью - Соболева Ульяна "ramzena"

Когда я вернулся, Маэна спала в кресле, не выпуская из пальцев нож, а Лиат дышала ровнее. Я остался за дверью до утра, потому что войти без разрешения теперь значило снова начать всё с ошейника. За тонкой стеной билось два сердца. Я не слышал второе, не мог приказать ему жить — и впервые власть показалась не вершиной, а пустой ладонью.

Глава 7

Я проснулась без ошейника и первым делом решила, что ребёнок умер. Страх вошёл в меня мгновенно, без стука и предупреждения, разорвал сон, заставил обеими руками вцепиться в живот. Под ладонями была только тишина. Ни движения, ни ответа, ни той крохотной искры, которую я ещё не могла чувствовать телом, но уже ощущала каждой мыслью. Внутри меня всё оборвалось, полетело вниз, к самому дну, где не существовало ни света, ни воздуха.

— Нет… малыш, нет…

Я попыталась встать. Боль прошила низ живота, перед глазами почернело. Ноги соскользнули с постели, и я рухнула бы на пол, если бы чьи-то руки не подхватили меня.

— Ты решила закончить то, что я едва успела исправить?

Маэна уложила меня обратно. Я схватила её за запястье.

— Ребёнок жив?

— Жив. — Но я ничего не чувствую. — Потому что слишком рано. Ребёнку не полгода, чтобы бить тебя пятками по рёбрам; сейчас тебе придётся верить моим пальцам и собственному дыханию. Лежи.

Воздух вернулся в лёгкие обжигающей волной. Я закрыла лицо руками, но слёзы просочились между пальцами: плакала от облегчения так, будто уже держала ребёнка и только что вырвала у смерти, хотя не знала ещё ни лица, ни голоса, ни даже того, кем он родится.

Маэна молча поправила одеяло. Старая демоница умела быть милосердной единственным известным ей способом — делая вид, что не замечает чужой слабости. — Где Арис? — Вопрос вырвался сам, и я возненавидела себя ещё до того, как он прозвучал полностью; Маэна приподняла бровь.

— Хочешь, чтобы я его позвала? — Хочу знать, откуда ждать следующего удара. — От двери. Он простоял за ней всю ночь.

Я повернула голову. Толстая деревянная створка была закрыта, за ней не слышалось ни шагов, ни дыхания, но кожа на затылке мгновенно покрылась мурашками. Арис был там; я чувствовала его, как приближение грозы, от которой воздух становился тяжелее, кровь — горячее, а тело — предательски живым. — Почему не вошёл? — Я запретила. — И он послушался? — После того как я пригрозила иначе привязать его пуповиной к воротам.

Я невольно усмехнулась; смех тут же отозвался болью, но эта боль была почти человеческой, терпимой. — Значит, великий Повелитель всё-таки боится старух.

— Великий Повелитель боится двух женщин, — хмыкнула Маэна. — Одну я сейчас лечу. Вторую он запер так глубоко, будто камень может заглушить имя. Улыбка высохла на губах. — Шели. — Он рассказывал? — Арис не рассказывает. Он швыряет обломки прошлого и ждёт, что мы сами порежемся о правду. Маэна пожала плечом. — Тогда не собирай за него целую историю. Заставь сказать то, что помнит, и отдельно — то, что только решил помнить.

За дверью что-то скрипнуло. Он слышал. Маэна усмехнулась уголком рта, поднялась и убрала чаши со стола.

— Я принесу отвар. Не убивайте друг друга хотя бы до моего возвращения. Мне уже надоело стирать вашу кровь с пола.

Она открыла дверь. Арис стоял, прислонившись плечом к стене. Без доспеха, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. На предплечье белела свежая повязка, под ней проступила кровь. Длинные волосы рассыпались по плечам, на красивом лице застыла бессонная жестокость. Он выглядел так, будто всю ночь не охранял мою дверь, а допрашивал самого себя и остался недоволен ответами.

— Она проснулась, — сказала Маэна.

— Я слышал.

— Тогда знаешь: волноваться ей нельзя.

— От одного моего лица никто ещё не умирал.

— Ты удивительно плохо знаком со своим лицом.

Маэна ушла. Арис вошёл и прикрыл дверь. Не запер. Я заметила и разозлилась на себя за то, что заметила. В руках он держал поднос. Мясной бульон, хлеб, ягоды, вода. Никакой демонстративной роскоши, никакой еды с ладони. Поставил рядом с постелью и отступил.

— Ешь.

— Просить ты научился только один раз?

Скулы напряглись.

— Пожалуйста, Лиат, поешь.

От этих слов стало больнее, чем от приказа. Потому что они принадлежали тому Арису, которого я любила. Не Повелителю, не хозяину, не мстителю — мужчине, способному произнести моё имя так, будто это молитва, в которую он сам не верит.

— Не надо, — прошептала я.

— Что? — Не становись прежним на несколько минут. Я потом не могу пережить, когда ты снова исчезаешь. Арис опустил взгляд; между нами лежали осколки всего, что мы сделали друг с другом, и любой шаг резал ступни. — Прежнего меня никогда не было. — Был. Возле моря, когда ты боялся звёзд и всё равно смотрел на них ради меня. — Тот раб умер. — Нет. Ты запер его глубже всех пленников и каждый день заглушаешь его голос новыми криками.

Арис оказался возле кровати так быстро, что я не успела отшатнуться. Ладонь легла рядом с моим бедром, матрас прогнулся под весом его тела.

— Не произноси её имя.

— Шели.

— Лиат.

Слово уже поднималось к губам, но вместе с ним под ладонью будто шевельнулась моя вина. Шели была моей матерью по крови, Арис — её сыном по той правде, которую она дала нам обоим, а значит, мужчина возле моей постели оставался моим братом. Я любила его, носила его ребёнка и всё ещё не знала, как жить внутри этой невозможности; он же смотрел на меня так, словно боялся совсем другой правды.

— Шели. Твоя мать.

Серебро затопило глаза. Пальцы впились в простыню, ткань затрещала.

— Моя мать оставила меня.

— Она не знала, где ты.

— Она должна была перевернуть мир.

— Возможно, переворачивала не ту сторону.

— Не защищай её.

— Я защищаю не её. Я пытаюсь остановить тебя раньше, чем ты перережешь Шели горло и узнаешь, что всю жизнь мстил картине, которой никогда не видел собственными глазами.

— Она выбрала Аша.

— А ты уверен, что дал ей возможность выбрать тебя?

Он отпрянул, словно я ударила. Несколько мгновений молчал, затем рассмеялся — тихо и страшно.

— Ты лежишь в моей крепости, носишь моего ребёнка и убеждаешь меня простить женщину, которая спит с твоим отцом. В тебе точно нет инстинкта самосохранения.

— Есть. Поэтому хочу, чтобы хоть один из вас перестал повторять одну и ту же бойню.

— Поздно.

— Пока мы живы, не поздно.

— Твой отец идёт сюда с армией.

У меня пересохло во рту.

— Откуда ты знаешь?

Арис положил на одеяло два листа. Первый был донесением разведчиков: передовые отряды Аша шли по западной дороге, основное войско двигалось следом и могло подойти к крепости раньше обещанных трёх дней. Второй оказался клочком грубой бумаги, пахнущей сыростью и копотью; на краю темнела печать самой крепости Ариса, а не внешний герб.

Почерк Шели я узнала сразу — острые буквы, чуть наклонённые вправо, будто даже запертые слова пытались выбраться. В углу чужой рукой было приписано всего два слова: «Лиат беременна». Ниже почерк Шели прорезал бумагу до дыр: «Арис. Аш придёт, когда узнает, где Лиат. Не наказывай её и ребёнка за то, что сделали мы. Ты уже держишь меня внизу; возьми мою жизнь, если тебе всё ещё нужна жизнь за жизнь, но позволь мне увидеть дочь».

Бумага задрожала в руках. — Она здесь? — Была здесь ещё до того, как я нашёл тебя. — В твоём подвале? Арис не ответил; этого хватило. Пока я пыталась выжить у Ванитаса, Шели уже сидела в крепости собственного сына, а он позволял мне говорить о женщине, которая якобы не пришла.

— Кто передал письмо? — Стражник из нижних камер. Уже наказан. — За то, что не дал тебе спрятать её голос? — За нарушение приказа. — Что ты ответил? — Ничего. Я хочу услышать просьбу не с бумаги. — Ты хочешь поставить её на колени. — Да. Ответ прозвучал без украшений, и от него стало холоднее, чем от лжи.

— Она не отдавала тебя добровольно, — сказала я. — Ты не знаешь. — Тогда расскажи, что знаешь, а не то, чем кормил себя на аренах. Арис долго молчал, глядя мимо комнаты. Потом сел возле окна слишком прямо, словно воспоминание могло напасть со спины.