Лиат. Плененная смертью - Соболева Ульяна "ramzena"

— Передай Ашу, что его дочь жива.

— И свободна? — спросил эльф. Арис посмотрел на меня. На шее больше не было железа, но свобода не возвращалась от одного раскрытого замка. — Нет, — ответил он честно. — Если Аш ударит по крепости, Лиат будет на стене рядом со мной. Я не стану прятать от него цену войны.

— Значит, всё-таки щит, — сказала я. — Я думала, ты учишься. — Я учусь не лгать. Поэтому говорю сразу: если Аш начнёт войну, я не стану делать вид, будто его решения не имеют цены. — Удобный урок для человека, который сам назначает цену чужому телу. Я открыла рот, чтобы ударить сильнее, и в этот момент низ живота стянуло тонкой раскалённой проволокой.

Боль пришла не ударом, а медленным поворотом ключа. Я вцепилась в подлокотники, стараясь не показать, как мир уходит из-под ног, но следующий спазм выгнул спину, повреждённые рёбра отозвались хрустящей болью, а между бёдер стало влажно. Не кровь, уговаривала я себя. Только пот. Только яд. Только страх. Потом на чёрной ткани расплылось тёмное пятно. Арис увидел его одновременно со мной.

Комната исчезла. Остались его лицо, мгновенно ставшее пустым, и мои ладони на животе, будто пальцы могли удержать внутри то, что уже пыталась забрать смерть. Он оказался рядом, опустился на колени, но не коснулся без спроса. — Лиат. Что это? — Ребёнок. Слово вышло вместе с воздухом, которого не хватало. — Наш ребёнок.

Никто не произнёс «сын». Я не знала, кто рос во мне, и сейчас это не имело значения; у жизни не было пола, пока она вытекала тёплой кровью. Арис поднял меня так осторожно, словно впервые понял, что сила может не только удерживать, но и ломать, и крикнул Маэну. Посланник остался стоять с открытым ртом — теперь он увезёт Ашу новость, которой не имел, когда пришёл.

— Спаси малыша, — выдохнула я в шею Ариса, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста. Он прижал меня к груди, не задевая рёбра, и впервые за всё время не ответил ни угрозой, ни правом собственности. — Я сделаю всё, что позволит лекарь. Обещание было меньше привычной клятвы и потому страшнее: в нём не было власти над смертью. Только надежда, а надежда всегда находила, куда ударить.

Глава 6

Наш ребёнок. Два слова били в виски, пока я нёс Лиат по коридору, чувствуя сквозь ткань её кровь и стараясь удержать так, чтобы не сдавить повреждённые рёбра. Не наследник, не сын — мы не знали даже этого, — а крохотная жизнь, которую я уже успел тащить на цепи вместе с матерью. Если она угаснет, никакой трон не скроет от меня имя убийцы.

Маэна встретила нас у двери, приказала положить Лиат на чистый стол и вытолкнула всех лишних. Ни сияния, ни слов силы не было: старая демоница приложила пальцы к шее, долго считала пульс, осмотрела кровь, осторожно ощупала живот и понюхала мокрую повязку на укусе у основания шеи. Затем заставила меня держать лампу, потому что мои руки впервые оказались полезнее угроз.

— Ребёнок жив?

— Сердцебиение слишком раннее и слабое, чтобы обещать тебе то, чего я не знаю. Кровотечение есть, но пока не такое, чтобы хоронить. Главная опасность — яд Альгоса, голод и то, что вы таскали её по лагерю со сломанными рёбрами. Маэна говорила ровно, и каждое слово входило под кожу лучше ножа.

Лиат пришла в себя и сразу прижала ладонь к животу. — Он твой, — прошептала она. — Ребёнок твой, Арис. Я знал, что Ванитас не получил её; память Эйнстрема показала достаточно, а сроки не оставляли места чужой крови. Но услышать это от Лиат оказалось совсем другим знанием — тем, от которого подкашиваются ноги даже у человека, привыкшего стоять на переломанных костях.

— Я верю тебе.

Она посмотрела так, будто эти слова опоздали на целую жизнь. — Сейчас? Когда тебе понадобился ребёнок? — Нет. Когда увидел чужую память. Просто позволил ревности быть громче. — Значит, всё понимал, пока надевал цепь. — Да. Признание не очистило рану; оно лишь вернуло ей настоящего виновника. Меня.

Маэна промыла укус настоем, от которого серые прожилки побледнели, но не исчезли, и заново закрепила запястье. Потом дала Лиат несколько глотков горького отвара. — Это остановит спазмы, не яд. Для яда нужен образец слюны Альгоса или тот, кто знает состав. До тех пор — покой, вода, бульон по ложке и никакой вашей семейной войны возле постели.

Я протянул нож к предплечью. — Возьми мою кровь. Маэна выбила клинок из руки. — Твоя кровь не лекарство только потому, что ты решил стать отцом. Не превращай страх в новый обряд. Найди Альгоса живым и привези яд; вот чем будешь полезен.

Лиат застонала, когда новый спазм прошёл через живот. Я шагнул к ней и остановился прежде, чем коснуться. — Можно? Она поняла, о чём я спрашиваю, и сначала отвернулась. — Нет. Одно слово отбросило меня дальше любого удара, но я опустил руку. Маэна заметила и ничего не сказала; её молчание оказалось первым судом, на котором я не пытался убить свидетеля.

Мне пришлось выйти. Я поставил у двери Рамгара, приказал закрыть ворота, отправил две группы по следу Альгоса и отдельно велел: Ванитаса брать живым, если он попадётся. Он не умер и не исчез; убежал, оставив после себя знак на коже Лиат и яд своего палача. Я хотел получить ответы раньше, чем месть снова заставит забыть вопрос.

Когда Маэна впустила меня обратно, кровь уже не текла, но это ещё ничего не решало. Лиат лежала белая, губы потрескались, под глазами залегли тени. На тумбе стояла половина чашки воды; рядом — бульон, к которому она почти не притронулась. — Ближайшие сутки будут решающими, — сказала лекарка. — Если жар усилится или снова начнётся кровь, зови меня, а не богов. Боги в медицине бесполезны примерно как Повелители.

Я сел на пол у стены, оставляя между нами расстояние. — Тебе не обязательно сторожить, — сказала Лиат. — Обязательно. — Боишься, что сбегу со сломанным запястьем и рёбрами? — Боюсь, что закрою глаза и снова тебя не найду. Слова вышли раньше, чем я успел превратить их в приказ.

Она долго молчала. Потом сама взяла мою ладонь здоровой рукой и положила поверх одеяла на живот — не на голую кожу, не как прощение, а как разрешение на одно прикосновение. Под пальцами не было движения; слишком рано. Только тепло её тела и слабое, частое дыхание. Я не назвал ребёнка сыном, не придумал ему лицо и не присвоил будущее. Просто держал руку там, где мог потерять всё, чего ещё не успел узнать.

— По правде, которую дала нам Шели, мы с тобой брат и сестра, — сказала Лиат. — Этот ребёнок родится из того, что в любом другом доме назвали бы проклятием. Её пальцы задрожали на моей кисти. Я знал, что она ошибается: память Эйнстрема разорвала старую ложь и показала, что Фиен принёс Шели младенца, пока та была без памяти, а Веда помогла удержать чужую версию. Но Лиат ещё не слышала признания самой Шели, и правда застряла у меня в горле рядом с тайной смерти Эйнстрема.

Я мог освободить её от одного ужаса прямо сейчас. Не сделал этого — из трусости, из желания оставить себе последнюю карту, из страха, что вместе с кровным запретом исчезнет хотя бы одна причина, по которой она не уйдёт. Моё молчание было ещё одной цепью, невидимой и потому не менее мерзкой. — Я не позволю никому назвать малыша проклятием, — произнёс я вместо правды.

— Даже себе? — Особенно себе. — Ты уже назвал меня предательницей. — И был неправ в том, в чём обвинил. Но не в том, что ты решила всё одна. — А ты ответил тем, что отнял у меня право решать вообще. Мы смотрели друг на друга поверх нерождённой жизни, и никакая красивая клятва не могла сократить расстояние.

— Больше никаких ошейников, цепей и публичных кормлений, — сказал я. — Не ради ребёнка. Ради того, что это было подло. — Ты хочешь награду за то, что перестал пытать жену? — Нет. Хочу, чтобы ты запомнила: я назвал это своим именем. Лиат закрыла глаза; ладонь всё ещё лежала на моей. Она не простила. Просто устала настолько, что даже ненависти требовался сон.

Перед рассветом я вышел к командирам. — Лиат — моя законная жена, — сказал я, не прибавляя к её имени ни Одиар, ни чужой титул: Одиаром когда-то называли меня на рабском рынке, и это имя не принадлежало ни ей, ни Ашу. — Она находится под защитой крепости, но не в рабстве. Никто не входит к ней без её разрешения. Нарушивший приказ ответит перед ней, а потом передо мной.