Лиат. Плененная смертью - Соболева Ульяна "ramzena"

— Последнее ясное, что осталось у меня от неё, — руки и голос. Потом провал. Чужие лица. Дорога. Рынок. Я годами заполнял пустоту одной картиной: она смотрит, как меня уводят, и выбирает не бежать следом. — Но ты этого не видел. — Нет. — А Аш? — Позже он признал, что приказ исходил от него. Это всё, что доказано.

Его пальцы сжались на подлокотнике. — Иногда мне кажется, что я помню, как она сопротивлялась, как её заставили разжать руки. Но у этих картин нет ни звука, ни запаха. Я придумал их позже. Настоящими оставались только детская пустота, признанный приказ Аша и долгие годы, за которые боль успела вырастить собственную версию.

— Ты уже знаешь, что память может лгать, — сказала я. — Эйнстрем показал тебе мою. При его имени лицо Ариса стало неподвижным. — Он показал достаточно. — Где он? — Не сейчас, Лиат. — Ранен? Арис отвёл глаза, и я приняла молчание за отказ отвечать, не зная, что за ним уже стояла смерть.

— Значит, чужой памяти ты поверил, а собственной пустоте веришь ещё сильнее. — Пустота хотя бы не притворяется любовью. — Шели любит тебя. — Она любит мальчика, которого потеряла. Я не он. — Тогда зачем хранишь её письмо? — Чтобы однажды сжечь у неё на глазах. — Лжёшь. Если бы хотел только уничтожить, не принёс бы его ко мне.

Я протянула руку и коснулась перевязанного предплечья. Арис перевернул ладонь, сомкнул пальцы на моём запястье, но не сжал. — Не лезь туда, Кареглазая. — Куда? В рану? Ты сам поселился внутри неё и тащишь туда всех нас.

— Я могу сделать больно. — Уже сделал. Его взгляд опустился к моей шее, где кожа после ошейника всё ещё саднила; Арис провёл большим пальцем рядом с раной, не касаясь, словно расстояние в толщину волоса могло отменить то, что он сделал.

— Я не должен был надевать его, — выговорил он. Сердце болезненно ударилось о рёбра. — Что ты сказал? — Ты слышала. — Нет. Повтори. Я хочу запомнить единственный случай, когда великий Арис признал ошибку.

— Я не признавал ошибку. — Его губы искривились. — Я признал, что выбрал плохой инструмент. Ошейник оставляет следы на том, что принадлежит мне. Надежда успела сделать один вдох и захлебнулась; я выдернула руку. — Вот теперь узнаю тебя, — бросила я. Но он не усмехнулся, продолжая смотреть на мою шею, и в серебряных глазах было столько отвращения к себе, что ложь не спасла ни его, ни меня.

— А потом позову Аша и покажу, каково смотреть, когда у тебя отнимают жену, — произнёс он так ровно, что меня затрясло.

— Ты используешь меня и ребёнка как приманку для отца, а мать — как нож. В твоих руках любовь всегда получает лезвие.

— Я хорошо учился у вашей семьи.

— Тогда превзойди учителя не жестокостью.

Арис взял письмо. На миг задержал пальцы на подписи Шели, потом поднёс бумагу к пламени светильника.

— Нет!

Я рванулась, но боль остановила. Край письма почернел. Огонь побежал по строкам, пожирая предложение за предложением. Шели просила прощения без слова «прости», а он смотрел, как её голос превращается в пепел.

— Ты чудовище.

— Она знает, кем я стал. — И всё равно пишет тебе. Арис усмехнулся, но пальцы на письме побелели. — Поздняя любовь удобна: можно плакать над тем, кого не нашла, и не видеть живого. — А твоя любовь удобнее? Ты вёл беременную жену на цепи и называл это правом. По крайней мере Шели просит отдать за меня себя; ты всё ещё заставляешь расплачиваться других.

Он бросил горящий лист в чашу. Пламя осветило лицо снизу, сделало прекрасные черты демоническими.

— Одержимостью.

— Наконец-то честный ответ.

Арис подошёл к постели. Я напряглась, но он лишь взял миску с бульоном, опустился на край и зачерпнул ложкой.

— Ешь.

— Нет.

— Мы уже выяснили, что моё «пожалуйста» причиняет тебе боль. Вернёмся к приказам.

— Я могу сама.

Он протянул миску. Пальцы дрожали едва заметно. Не от слабости — от письма, которое он только что сжёг вместе с возможностью ответить матери. Я взяла ложку, но рука не слушалась после пыток. Металл ударился о край, бульон пролился на простыню. Арис молча забрал ложку.

— Не смей.

— Что именно? Видеть, что Альгос сделал с твоими пальцами?

— Жалеть.

— Я не жалею. Я выбираю, в какой последовательности вырывать ему кости.

— Он уже мёртв?

— Нет.

— Почему?

— Потому что быстрая смерть — подарок.

По позвоночнику прошёл холод. Я знала, что должна испытать удовлетворение: Альгос резал меня почти семь дней, и каждый из них казался отдельной жизнью. Но в глазах Ариса я увидела не только месть за меня — там голодало его собственное прошлое; он будет пытать палача, пока тот не станет каждым хозяином, державшим его цепь, а потом всё равно не насытится. Арис поднёс ложку к моим губам.

— Открой рот.

В памяти вспыхнула площадь, мясо на его пальцах, кровь от укуса. Я отвернулась.

— Не так.

Он замер. Затем положил ложку обратно в миску и поставил поднос мне на колени.

— Хорошо. Когда сможешь.

Это маленькое отступление разбило меня сильнее насилия. Я смотрела на него и не понимала, кого ненавидеть — чудовище, которое сломало меня, или мужчину, который учился не ломать дальше.

— Арис.

Он обернулся у двери.

— Не трогай Шели.

— Ты просишь за неё?

— Я прошу за тебя.

— Тогда зря.

Он вышел. Я заставила себя поесть. Каждая ложка пахла его кровью, хотя в бульоне её не было. Потом задремала, прижав ладонь к животу, и проснулась от ощущения чужого присутствия. Арис сидел на полу возле кровати.

В комнате стемнело. Он прислонился спиной к стене, голову откинул, глаза закрыл. Рядом лежал меч. В руке — узкая серебряная лента, скрученная в кольцо.

— Что это?

Он открыл глаза.

— Ничего.

— Ты плохо лжёшь во сне.

Я протянула руку. Арис не отдал то, что держал, но разжал пальцы: на ладони лежала узкая полоса серебра, неровно согнутая в кольцо, со следами напильника и свежего жара. Ни рун, ни обещанной магии — просто металл, который он несколько часов мучил руками, потому что собственные мысли мучить было уже невозможно.

— Для ребёнка? — спросила я.

— Не знаю. Хотел сделать что-то, что нельзя использовать как оружие. — И получилось? — Пока только обжёг пальцы. Он положил незаконченный ободок мне на ладонь; металл ещё хранил слабое тепло. Я сжала его и почувствовала не оберег, не новое правило древних племён, а чужую неловкую попытку оставить будущему ребёнку вещь без клейма владельца.

— Малыша никто не продаст, — сказала я. — Никто, — ответил Арис. — Не отнимет у нас, не назовёт ненужным и не заставит заслуживать право остаться. — Поклянись. Он наклонился, но не коснулся живота, пока я сама не положила его руку поверх своей. — Клянусь своей кровью.

Я хотела поверить и на одно мгновение увидела ребёнка мостом между нами, но старая правда тут же поднялась из глубины: Арис был сыном Шели, я — её дочерью, и в моей крови росло то, что я считала плодом любви между братом и сестрой. Он заметил, как я побледнела. В серебряных глазах мелькнуло знание, почти готовое стать словами, однако Арис лишь сильнее накрыл мою руку и снова промолчал.

Я коснулась волос Ариса. Он замер, потом медленно поднял лицо. Серые глаза потемнели. Между нами натянулось то самое мучительное желание, которое не умело умирать даже под слоями ненависти.

— Не смотри так, — прошептала я.

— Как?

— Будто можешь вернуть нас.

— Я могу.

— Нет. Ты можешь только захватить территорию, на которой мы когда-то жили.

Он приблизился. Его дыхание коснулось губ. Моё тело отозвалось болезненным жаром, и от этого предательства на глаза навернулись слёзы.

— Скажи, чтобы я остановился.

— Ты когда-нибудь слушал?

— Сегодня буду.

Его рот находился в одном вдохе от моего. Я чувствовала тепло, терпкий запах кожи, видела тонкий шрам над губой. Хотела поцеловать. Хотела вонзить зубы. Хотела вернуть мужчину, которого никогда не существовало отдельно от чудовища.