Лиат. Плененная смертью - Соболева Ульяна "ramzena"

— Я выбираю место, где тоньше кожа.

— А тело выбирает другое.

Его ладонь легла на моё бедро. Не двинулась выше, но от одного прикосновения мышцы свело, будто он провёл когтями по оголённым нервам. Я ударила его по раненой руке. Арис поморщился и прижал меня сильнее.

— Отпусти.

— Попроси хозяина.

— Лучше откушу себе язык.

— Не смей. Он мне нравится.

От этого хриплого признания по телу прошла новая дрожь. Я ненавидела его за способность одним предложением воскресить то, что он сам убил. Арис наклонился к моему рту.

Я повернула голову. Его губы коснулись окровавленной щеки. Не поцелуй — почти укус, обещание, от которого у меня пересохло в горле.

— Ты думала, я унижу тебя и ничего не почувствую? — прошептал он. — Каждый раз, когда ставлю тебя на колени, я вспоминаю, как стоял перед тобой сам. Каждый раз, когда называю рабыней, слышу твой голос, называющий меня любимым. Ты натянула между нами цепь, Кареглазая. Теперь не жалуйся, что она режет тебя вместе со мной.

На одно мгновение мне стало больнее за него, чем за себя. Именно поэтому я ударила. Лбом в переносицу. Хрустнул хрящ, по лицу Ариса потекла кровь. Он отпустил, и я рухнула на пол, задыхаясь, прижав ладонь к животу.

Я отстранилась слишком резко, и низ живота кольнуло. Страх мгновенно выморозил желание: только бы с ребёнком ничего не случилось, только бы тело выдержало ещё один день. Я убрала руку прежде, чем Арис успел заметить смысл движения, и заставила себя усмехнуться.

— Завтрак окончен?

Он вправил нос одним движением. Кость хрустнула снова. Арис вытер кровь тыльной стороной ладони и посмотрел на прокушенную плоть. Рана уже начинала затягиваться.

— Нет.

Он сел, налил в миску ещё бульона и размочил в нём хлеб; к мясу больше не прикоснулся, потому что даже его месть помнила, чем заканчивается тяжёлая пища после голода. — Ешь. — Я больше не возьму ничего из твоих рук. — Возьмёшь несколько ложек или Маэна будет кормить тебя через силу. Выбор оставался таким же грязным, но хотя бы не должен был разорвать пустой желудок.

Ради ребёнка я снова опустилась перед ним; слёзы текли свободно, и я не стала прятать их. Арис поднёс размокший хлеб, затем дал глоток бульона, ещё один — медленно, с паузами, пока тошнота не отступила. Я не касалась зубами его кожи. Эта осторожность мучила сильнее укуса: он ждал нападения и получал покорность, которой добивался, а теперь видел её настоящую цену.

— Хорошая девочка, — повторил он, но голос сорвался. Я проглотила последнюю ложку и подумала, что однажды он узнает, ради кого я согнула колени, — не ради хозяина, не ради собственного тела, а ради жизни, которой ещё нельзя было дать ни имени, ни пола.

— Почему плачешь? — От счастья. Не каждый день Повелитель лично кормит пленницу. — Ты сама выбрала колени. — Между ними и голодной смертью? Рабы наверняка обожают тебя за такую свободу. Арис замер, и на мгновение мне показалось, что он снова слышит собственных хозяев моим голосом.

На его ладони уже стягивался след укуса — багровые полумесяцы, моё клеймо на его коже. — Ядовитое, — сказала я. — Скоро тебя вывернет от одного моего присутствия. — Слишком поздно. Этот яд во мне давно. Я рассмеялась; смех почти сразу превратился во всхлип. Арис поймал меня за подбородок, но на этот раз не сжал. — Смотри на меня.

Я подняла лицо и не успела спрятать ни слёз, ни унижения, ни невозможной любви, которая всё ещё корчилась под ненавистью. Арис увидел. Его взгляд стал таким же голым, и вопрос прозвучал уже без издёвки.

— Почему ты позволила ему надеть этот знак? — спросил Арис тихо.

Впервые без издёвки, и всё же вопрос прозвучал не как незнание: в серебряных глазах стояла память Эйнстрема, из которой Арис уже увидел мои страх, расчёт и попытку купить семье время. Он хотел не правды — хотел, чтобы я сама признала его последним в списке тех, кого собиралась спасать.

— Ты уже знаешь зачем.

— Знаю, что Ванитас не был твоим мужем и не получил тебя. Знаю, что ты торговалась за Аша, Шели и остальных. Не знаю только, почему ты решила, что мне нельзя доверить даже право погибнуть рядом с тобой.

Правда могла бы войти между нами, но передо мной сидел мужчина, который выставил меня на цепи и заставил есть с ладони, хотя знал главное. Я не отдала ему ещё и объяснение. — Потому что не верила тебе. Лицо Ариса окаменело; мои слова попали точно, но он лишь придвинул бульон.

— Тогда ешь. Тебе понадобятся силы, когда придёт Аш. Ванитас тоже ещё жив, и однажды я спрошу с него за каждую секунду того обряда. — Он не придёт, — сказала я. — Придёт отец. Этого тебе будет достаточно.

— Приедет Аш. Этого будет достаточно.

В шатёр вошла эльфийка с водой. Увидев меня на коленях, с лицом, залитым слезами и кровью Ариса, она опустила глаза, но я успела заметить в них торжество. К вечеру весь лагерь будет знать, как дочь Аша ела с ладони бывшего раба.

Арис взял кубок, поднёс к моим губам и наклонил. Вода полилась слишком быстро. Я захлебнулась, закашлялась, часть потекла по подбородку и груди. Он уменьшил наклон, второй рукой придерживая мой затылок. Со стороны это могло показаться заботой. Но пальцы лежали поверх ошейника. Напоминая, что даже глоток воды теперь принадлежит ему. Я напилась и отвернулась. Арис поставил кубок, отпустил волосы. На его лице не было победы.

Только пустота человека, который наконец получил желаемое и обнаружил, что оно режет руки до кости. Я проглотила размокший хлеб и прошептала:

— Запомни этот вкус, хозяин. Когда-нибудь я накормлю тебя твоим собственным сердцем.

Глава 4

Вкус моей крови на её губах сводил с ума. Лиат держалась за край стола, пытаясь подняться, и каждое движение выдавало то, что ярость заставляла меня забывать: ноги дрожали от голода, один бок она берегла, повреждённое запястье прижимала к груди, а белая ткань чужого обряда висела на ней грязными лоскутами. Я должен был выйти. Вместо этого остался, потому что пропасть всегда казалась мне дорогой, если на дне стояла она.

— Сними это, — сказал я, глядя на ткань. Лиат усмехнулась, но не подняла рук: боль под рёбрами сразу стёрла усмешку. Тогда я вынул нож и показал лезвие прежде, чем приблизиться. — Я разрежу. Только платье. — Ты удивительно быстро учишься объяснять, куда собираешься вонзить нож. — У меня был хороший учитель. — Не смей делать Аша оправданием каждому своему выбору.

Я разрезал ткань со спины, не касаясь кожи, и придержал её, когда колени Лиат подломились. Лоскуты упали на пол, открывая тело, на котором почти не осталось чистого места: старые светлые шрамы пересекались со свежими порезами, над рёбрами темнели синяки, запястье распухло, пальцы заканчивались окровавленными ложами вырванных когтей. На шее, рядом с полосой от ошейника, чернели два прокола от клыков, и от них под кожей ползли серые жилки, слишком похожие на корни, ищущие сердце.

— Кто?

Она поняла без уточнения. — Альгос. Имя вошло в меня крюком. Я уже видел эти раны, когда нашёл её, но тогда вокруг ревел бой, Ванитас ускользал живым, а чужая память ещё горела перед глазами; теперь каждая отметина получила голос. Я протянул руку к укусу, Лиат дёрнулась, и пальцы замерли в воздухе. — Не трогай. — Хорошо. Слово вырвалось тяжело, будто согласие остановиться было мышцей, которой я никогда не пользовался.

Я хотел разнести шатёр; энергия рванулась по венам и ушла в руку — рукоять ножа треснула под ладонью, тогда как огонь в жаровнях продолжал гореть ровно, не замечая ни моей ярости, ни новой короны. У меня остались сила, когти и привычка ломать то, чего не мог исправить; на этот раз я разжал пальцы и бросил обломок на пол.

— Ванитас касался тебя?

— Он поставил знак и устроил спектакль. Альгос делал остальное. Если хочешь подробностей, найди обоих: один любит смотреть, второй — объяснять ножом. — Найду. — Знаю. Ты всегда быстрее ищешь виноватого, чем признаёшь, что сам уже сделал.