Лечение психических расстройств в детском и подростковом возрасте. Том 1 - Коллектив авторов

Более тяжелые ПП, связанные с CD, часто ассоциированы с более серьезными нарушениями, чем варианты, которые связаны с ODD. В частности, одним из параметров симптомов, определяющих CD, является физическая агрессия, и, как следствие, дети с CD часто проявляют поведение, которое может причинить вред другим детям [Frick et al., 2003]. Кроме того, дети с CD подвержены риску столкновения с правовой системой [Frick, Stickle, Dandreaux, Farrell & Kimonis, 2005], а также других нарушений, таких как отвержение сверстниками и отстранение от школы или исключение из нее [Frick, 2016]. CD может иметь эффекты за пределами детства и подросткового возраста, при этом исследования показывают, что CD в детстве предсказывает проблемы с психическим здоровьем (например, употребление психоактивных веществ), юридические (например, арест), образовательные (например, отчисление из школы), профессиональные (например, плохие результаты на работе), социальные (например, плохая адаптация к браку) физические проблемы (например, нарушение дыхания) во взрослом возрасте [Odgers et al., 2007, 2008].

Эти пожизненные нарушения приводят к множеству общих коморбидных состояний, которые часто сочетаются с CD. Например, в когорте новорожденных детей в Новой Зеландии прошедшие взросление мальчики, у которых до подросткового возраста было диагностировано CD, в 3,2 раза чаще страдали тревожными расстройствами, в 2,9 раза чаще страдали тяжелой депрессией и в 3,6 раза чаще страдали алкогольной зависимостью к 32 годам по сравнению с мальчиками без этого расстройства [Odgers et al., 2007].

Таким образом, очевидно, что серьезное ПП относительно распространено у детей и подростков и, если их не лечить, они могут привести к значительным нарушениям и сопутствующим расстройствам на протяжении всей жизни. В результате они представляют собой серьезную проблему, требующую эффективного лечения. Однако также важно отметить, что не все дети с ПП, даже те, которые соответствуют критериям более серьезного диагноза CD, всегда имеют плохие исходы. Одним из постоянных предикторов того, у каких детей с CD с наибольшей вероятностью будут стабильные проблемы в подростковом и взрослом возрасте, являются те, у которых серьезные ПП начинаются в раннем возрасте. Фэйрчайлд, ван Гузен, Колдер и Гудьер в своем обзоре (2013) отмечают довольно обширный объем исследований, который показывает, что существует отрицательная связь между возрастом начала ПП и антисоциальными последствиями в более позднем возрасте. Например, в когорте новорожденных детей в Новой Зеландии, за которыми наблюдали от рождения до зрелого возраста (32 года), мальчики, у которых ПП началось до подросткового возраста, с большей вероятностью были осуждены за насильственные преступления как взрослые (32,7 %), чем те, кто начал проявлять ПП в подростковом возрасте (10,2 %), и те, у кого не было серьезного ПП в детстве или подростковом возрасте (0,4 %) [Odgers et al., 2008].

Другая подгруппа детей с CD, которые подвержены риску проявления более тяжелой и устойчивой картины ПП, – это те, у кого проявляются значимые уровни признаков бесчувственности и безэмоциональности CU, включенных в спецификатор «с ограниченными просоциальными эмоциями». То есть дети и подростки, у которых наблюдаются ненормативные уровни этих черт, часто демонстрируют более тяжелый и стабильный вариант ПП по сравнению с другими молодыми людьми с CD [Byrd, Loeber & Pardini, 2012; McMahon, Witkiewitz, Kotler & the Conduct Problems Prevention Research Group, 2010; Ray, Thornton, Frick, Steinberg & Cauffman, 2016]. Например, Берд и его коллеги (2012) сообщили, что черты бесчувственности и безэмоциональности CU, оцениваемые родителями и учителями в возрасте семи лет, предсказывают преступное поведение в возрасте 25 лет среди выборки мальчиков (n = 503), даже после учета детских ODD, CD и ADHD. Кроме того, дети с CD, которые также демонстрируют повышенный уровень черт CU, с большей вероятностью будут агрессивными и, более конкретно, станут проявлять агрессию, которая является как преднамеренной, так и служащей неким средством (для личной выгоды или доминирования) [Fanti, Frick & Georgiou, 2009; Frick et al., 2003; Kruh, Frick & Clements, 2005; Lawing, Frick & Cruise, 2010] и также агрессию, которая приводит к большему ущербу для других [Kruh et al., 2005; Lawing et al., 2010]. Напротив, дети и подростки с CD, у которых не наблюдается повышенного уровня черт CU, менее склонны к агрессивности, а когда они агрессивны, это имеет тенденцию быть реактивным по своей природе (т. е. реакция на воспринимаемую провокацию со стороны других [Frick et al., 2003; Kruh et al., 2005]).

Травля (bullying = буллинг) остается предметом пристального внимания исследователей уже не менее 40 лет. Интересно, что ведутся серьезные споры относительно ее определения и степени, в которой предикторы и долгосрочные последствия отличаются от тех, которые испытывают дети и молодежь, проявляющие агрессивное поведение в целом [Flannery et al., 2016; Rodkin, Espelage & Hanish, 2015]. Что касается определения, Центр по контролю и профилактике заболеваний (Center for Disease Control and Prevention, CDC) [Gladden, Vivolo-Kantor, Hamburger & Lumpkin, 2014] указывает, что травля – это особая форма агрессивного поведения, имеющего намерение причинить вред, потенциально повторяющегося и возникающего в контексте асимметричных властных взаимоотношений. Некоторые исследователи утверждали, что реляционный аспект травли является ключевым фактором в отличие от других форм агрессии и в качестве основной цели вмешательства [Pepler, Craig, Cummings, Petrunka & Garwood, 2017; Rodkin et al., 2015]. Травля может быть физической, словесной или включать кражу или уничтожение собственности. Относительно новая форма травли, интернет-травля (cyberbullying = кибербуллинг), участилась, поскольку расширился доступ детей и подростков к Интернету, смартфонам и другим технологическим достижениям.

Показатели распространенности, указанные в литературе, сильно различаются из-за проблем с определениями, выборками и измерениями [Hymel & Swearer, 2015]. Травля возможна в любом возрасте, но достигает пика в средней школе. Мальчики более склонны к совершению преступлений, тогда как девочки более подвержены виктимизации. Традиционный буллинг, похоже, сокращается, но интернет-травля (любая форма издевательства, реализованная с помощью технологий) [Kowalski & Morgan, 2017], по всей видимости, увеличивается. Социальное и словесное издевательство более распространено, чем физическое издевательство и кибербуллинг. Недавний метаанализ показал, что средние показатели распространенности традиционной травли и интернет-травли составляют 35 и 15 % соответственно [Modecki, Minchin, Harbaugh, Guerra & Runions, 2014].

Из-за относительно недавнего появления и очевидного роста [Hymel & Swearer, 2015] мы обращаемся именно к интернет-травле. Кибербуллинг и кибервиктимизация во многих отношениях схожи с традиционными издевательствами – виктимизацией. Однако они также различаются по нескольким причинам.

Например, в отношении интернет-травли/виктимизации:

1) отдельный инцидент можно просматривать многократно и непрерывно;

2) инциденты могут включать большую анонимность;

3) они не связаны временем или условиями;

4) могут иметь место страх потери доступа к технологиям по сравнению со страхом возмездия;

5) родители могут меньше оказывать поддержку, учитывая их относительное незнание технологий [Kowalski & Morgan, 2017; Williford et al., 2013].

В большом метааналитическом исследовании 129 000 учащихся, посвященном предикторам кибербуллинга и виктимизации, Гуо (2016) обнаружил, что самые сильные предикторы интернет-травли ассоциированы с традиционной травлей и проблемами экстернализации. Точно так же самым сильным предиктором интернет-травли была виктимизация посредством традиционной травли. К другим важным предикторам относились как экстернализация, так и интернализация проблем, участие в офлайн-издевательствах и интернет-активность. Мужчины и подростки больше склонны к киберзапугиванию, тогда как женщины чаще становились жертвами. Как и в случае с традиционной травлей, «преступники» также могли быть жертвами. Последствия кибербуллинга также аналогичны эффектам традиционной травли, однако было показано, что кибербуллинг вносит небольшую дополнительную дисперсию (1–4 %) в отношении физического и психологического вреда сверх традиционной травли [Giumetti & Kowalski, 2016].