Племя стоит с обратной стороны Поющей гряды, в закрытом месте, о котором мало кто знает даже из местных. Здесь холмы спускаются к широкой долине. Река, извиваясь, огибает стоянку, а за ней начинается лес.
Стада мирунов — тёмные точки на фоне закатного света.
Они пасутся чуть поодаль от шатров — массивные, величественные животные, больше обычных быков почти вдвое. Их тела покрыты густой длинной шерстью, от серо-золотистого до почти чёрного оттенка. На ветру эта шерсть колышется волнами, что помогает мирунам сливаться с пейзажем.
Сердце бьётся быстрее.
Я скоро увижу деда. Он всегда любил меня, но прошло столько лет. Волнение всё равно не покидает меня.
От ближайших шатров ко мне начинают идти люди — мужчины в традиционной одежде вари: кожаные жилеты, пояса с бронзовыми застёжками, лёгкие накидки, расшитые красивыми узорами. В их волосы вплетены бусины, перья, на шее нити с амулетами из костей и когтей зверей.
Я ещё не чувствую, но уже знаю, что от них пахнет дымом костра и степным ветром.
Они идут, глядя осторожно, слегка настороженно, но без враждебности. Один — высокий, с татуировкой на шее — прищуривается, глядя на меня, другой, помоложе, делает шаг вперёд, опершись на копьё.
— Кто ты такая? — спрашивает грубо, но без угрозы.
Я останавливаю Шаю, не спеша спрыгивать, и спокойно отвечаю:
— Меня зовут Миравель. Я внучка вашего тархана Хадара.
Мужчины переглядываются. Первый хмурится, растерянно моргая, второй кивает на моё лицо и шепчет:
— Глаза у неё голубые, как у имрийцев… но черты наши.
— Так и есть, внучка Хадара наполовину имрийка.
— Мы отведём тебя к тархану, — говорит один из мужчин уже мягче. — Он давно не видел никого из родни дочери. Если ты внучка и есть, он тебя узнает.
Мы идём через лагерь, и с каждым шагом внутри что-то всё сильнее сжимается от волнения.
Племя живёт привычной жизнью — женщины готовят у костров, дети играют в пыльной траве, старики что-то плетут из тонких лоз.
Меня провожают взглядами.
В самом центре стоянки стоит большой шатёр. Он высокий, украшенный перьями птиц и волчьими черепами. На его стенках вырезаны символы: солнечные круги, молнии и когти.
Мужчина с татуировкой на шее окликает деда, не заходя внутрь:
— Тархан Хадар! К тебе пришли!
Изнутри раздаётся низкий, хрипловатый, уверенный голос:
— Сейчас…
Я замираю. Этот тембр я узнала бы среди тысячи.
Сердце ударяется о рёбра. Мне не хочется ждать.
— Подожди, нельзя входить в шатёр тархана без разрешения, — предупреждает меня один из мужчин, но я уже делаю шаг вперёд.
Скорее откидываю полог и вхожу внутрь, широко улыбаясь. Знаю, он не ждёт меня.
Внутри жарко и пахнет парным молоком мирунов.
Дед сидит у очага, он постарел, но всё тот же — огромный, широкоплечий, с густой седой бородой и глазами почти чёрного цвета. На нём меховая накидка, а грудь, поросшая седыми волосами, обнажена. Я замечаю там татуировку дракона. Она заставляет меня замереть.
Зверь вытатуирован прямо на месте сердца.
Это кажется странным. Раньше дед всегда презирал дракшей, считал их надменными захватчиками. Неужели он настолько изменился? С трудом верится.
Дед поворачивает голову, моргает глядя на меня.
— Миравель, — произносит он наконец, и голос его низко дрожит. — Ты вернулась, моя степная пташка.
Из тени сбоку выходит женщина — высокая, смуглая, с косами, в которые вплетены золотые бусины. Она быстро подаёт деду рубаху, тот молча надевает её, прикрывая татуировку.
Я рассеяно моргаю, а затем бросаюсь к нему.
— Деда, — выдыхаю, падая в его объятия.
В груди поднимается волна странного, щемящего чувства тепла.
— Ты изменилась, стала женщиной, — произносит он, берёт моё лицо в свои большие ладони и вглядывается в глаза. — А я уж думал, что умру и не увижу тебя больше.
— Прости, — шепчу я, смаргивая слёзы.
Он кивает, а затем крепко-крепко обнимает.
— Иса, принеси воды. Хочешь пить, моя пташка?
— Не откажусь, — улыбаюсь я, вспоминая про женщину, которая с нами в шатре.
Я поворачиваю голову, и в это мгновение её лицо освещает отблеск огня. Я понимаю, почему оно показалось мне знакомым. Эти тёмные, чуть раскосые глаза, глубокие, как степное озеро, эти чёрные косы, переплетённые золотыми бусинами.
И бубенцы.
Она идёт, чтобы набрать воды в глиняную миску, и они звенят в такт шагам. Я стою, заворожённо слушая их. Они пробуждают странную неясную тоску о чём-то важном.
— Иса, ты шаманка. Та сама, которая спасла меня от лихорадки, — произношу я. — Теперь ты жена деда?
Иса поворачивается ко мне, и на её лице мелькает лёгкая тень.
— Да, — отвечает мягко, подавая мне миску с водой. — Мы с Хадаром поженились много лет назад
Я принимаю из её рук миску и невольно отмечаю, как богато она одета. Особенно для племени, где женщины обычно носят простые ткани и совсем немного украшений.
На ней длинная туника из мягкой выделанной шкуры белого мируна — этот зверь большая редкость. Туника расшита золотыми нитями по подолу и рукавам. На шее ожерелье из золота, зубов хищников и драгоценных камней, а на поясе широкий ремень с бубенцами, блестящими в свете огня.
Бабушка при жизни была куда скромнее. Ей украшением служили бусины в волосах — как и у всех вари, а на шее она носила нить из речных ракушек, которую ей подарил дед в день свадьбы.
Контраст между ними кажется разительным.
Голос у Исы ласковый, приветливый, но я чувствую в этой приветливости некую натянутость.
Я принимаю миску, делаю пару глотков — вода прохладная, чуть сладковатая, как всегда здесь, за Поющей Грядой.
На миг наши с Исой взгляды встречаются, и я почти уверена, что вижу в её глазах нечто вроде тревоги.
Наверное, она думает, что мой приезд нарушит привычный порядок вещей. Но я не собираюсь быть обузой.
— Дед, — говорю я, поворачиваясь к Хадару. — Нам нужно поговорить. Наедине, если ты не против.
— Иса, оставь нас, — произносит он спокойно. — Я позову, когда закончим.
— Конечно, тархан, — бывшая шаманка идёт к выходу, звеня бубенцами.
Едва она выходит, мы с дедом садимся к очагу. Я снимаю дорожные сапоги и рассказываю ему обо всём, что со мной случилось за последние годы.
Идут часы. Он слушает и не перебивает. Лишь в какой-то момент зовёт кого-то из соплеменников, чтобы дать распоряжения относительно праздничного пира этой ночью в мою честь.
Я заканчиваю рассказ, когда уже становится темно.
Дед долго молчит, задумчиво глядя в огонь. Пламя отражается в его глазах, делая их такими глубокими, что кажется будто они бездонные.
Затем он вдруг усмехается — широко, по-молодому, и в голосе его звучит неподдельная радость:
— Так вот почему в тебе столько света, будто сама жизнь поёт. У меня будет внук. Он моей крови, моё продолжение.
Хадар тянется через очаг, кладёт свою тяжёлую ладонь поверх моей.
— Ты можешь остаться здесь настолько, насколько пожелаешь, Миравель, — говорит он. — Для тебя и твоего ребёнка всегда найдётся место у моего очага. Все моё — твоё тоже, внучка.
Он улыбается, морщинки собираются вокруг его глаз.
— Ты похожа на мать, — добавляет он после паузы. — На мою маленькую степную птичку, которая упорхнула от меня. Ты такая же упрямая, такая же гордая. Борись за себя, моя Мира. Борись за то, чего жаждет твоя душа.
У меня предательски дрожат губы, и я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку и слёзы одновременно.
— Спасибо, — шепчу я.
Дед качает головой.
— Никто не посмеет тебя тронуть, пока я жив.
После слов деда мир будто становится тише.
Снаружи поёт ветер, потрескивает костёр, а я впервые за долгое время чувствую себя в безопасности.
Мы выходим из шатра, и в лицо сразу бьёт аромат дыма, жареного мяса и трав. Вокруг уже гудит праздник — поёт тонкая степная флейта, бьют в бубны, женщины кружатся в танце, мужчины смеются, дети играют.
