Я замолкаю, задерживая дыхание. Мы с отцом смотрим друг на друга с нескрываемой злостью.
— Либо я забуду, что ты мой отец. Так же, как забыл Арвион. Я не шучу, папа. И в отличие от тебя не блефую, — цежу я, намекая на то, что в попытке вернуть брата в стойло, папа переписал ранчо на Лайрин.
Отец отворачивается, его грудь тяжело вздымается и опускается. Я вижу, что ему больно. И внезапно замечаю, как он постарел.
Морщины давно изрезали лоб, седые пряди в волосах вьются степными змеями. Некогда ярко-голубые глаза потускнели.
Мне его не исправить. Ему слишком много лет, он привык жить по своему укладу. Это въелось в него так, что не вытравить.
Но я могу быть терпимее, если и он готов сделать хотя бы пару шагов навстречу.
— Папа, я люблю тебя, — шепчу я, подаваясь вперёд. — Но ещё немного и ты всё разрушишь. Назад дороги не будет.
Он резко сникает, услышав мои слова.
Меня душит осознание, что я завтра уеду, и брошу его.
Мы не увидимся много месяцев. А когда я вернусь… будет ли отец ещё жив?
Будет ли всё также стоять Железный Рог? Здесь дом, в котором я выросла. Дом, который я часто видела в своих снах, засыпая на дорогих шёлковых простынях среди дракшей?
Я была здесь бесконечно счастлива. И папа — часть моего прошлого.
— Иди сюда, дочка, — зовёт он надтреснутым голосом.
В этот раз я слушаю его. Сажусь на край кровати, находя узловатую крепкую отцовскую руку.
— Я тоже люблю тебя, — он сжимает мою ладонь.
Печально улыбаюсь, проводя левой рукой по его наполовину седым волосам так же, как когда-то он гладил мои.
Говорю, и голос дрожит:
— Ты для меня всегда был домом. Ты и мама.
Мы молчим, каждый думая о своём.
— Ты уезжаешь, — внезапно догадывается отец. — Подальше от него.
Он понял, почему я смягчилась. Я коротко киваю.
Папа смотрит будто сквозь меня, его взгляд блуждает.
— Куда ты? Когда вернёшься, Мира?
— Туда, где буду свободна. Когда найду себя, папа, тогда и вернусь, обещаю.
— Пусть духи Эшры хранят тебя, Миравель.
Я выхожу из комнаты, бросая на отца последний взгляд. Он смотрит не на меня, а на старый семейный портрет, стоящий на комоде.
Там он, мама, брат и я — бесконечно счастливые.
Отец улыбается, разглядывая его.
Тихо прикрываю за собой дверь и на мгновение прислоняюсь к ней спиной.
Внутри меня тихо.
Да, папа больше не может ходить, но он всё ещё Кервин Ардес. А это в здешних краях кое-что значит. Даже парализованный он остаётся человеком, с которым будут считаться.
Он и брат — взрослые мужчины. Я должна убить в себе привычку опекать тех, кто в этом не нуждается.
Нужно думать о ребёнке. Кроме меня, о нём никто не позаботится.
Глава 25
Утром, собравшись в дорогу, я выхожу из дома ещё до рассвета.
Тоска меня отпустила, и я чувствую необычайный прилив сил. Хочется верить, что малыш помогает мне. Поддерживает меня, вливая часть драконьей магии в мою кровь.
А может быть меня просто пьянит предвкушение свободы?
Я пишу воспитаннице Элли короткое письмо на прощание. Кладу его в свёрток, где уже лежат подарки для её ещё не рождённого малыша.
Один из отцовских погонщиков забирает свёрток, обещая чуть позже передать его во дворец, где сейчас находится воспитанница.
Когда Эллин получит письмо, я буду уже далеко.
Для Рана у меня ничего нет. Я несколько раз порывалась написать, но просто не могу подобрать слов. Да и он всё равно не поймёт. Он никогда не читал моих писем, хотя раньше я писала ему часто, когда он был на войне.
— Мира, стой! — оклик доносится из-за бараков, и я оборачиваюсь.
Хан идёт ко мне быстрым шагом. На нём простая серая рубаха, волосы чуть растрёпаны, глаза ясные, но полные тревоги. Он выглядит бодрым и собранным, потому что привык вставать до рассвета.
— Ты уже собралась? — спрашивает он напряжённо.
Я киваю, поправляя ремень седельной сумки.
— Останься, — произносит он, подходя ближе. — Я помогу тебе, спрячу от твоего мужа. Я знаю, ты бежишь от него, Мира. Я видел, что он вчера приезжал.
Хан не понимает. Никто меня не понимает.
Я улыбаюсь, чувствуя, как ласковый ветер на своих щеках.
— Я бегу не только от Рана. Я бегу от всех вас. И даже от себя прошлой.
Хан хмурится и молчит, будто ищет нужные слова, потом резко выдыхает:
— Позволь поехать с тобой. Я буду рядом, буду тебя оберегать и заботиться.
— Вот так ты верен отцу? Ты должен остаться и заботиться о нём. А я буду под защитой деда. Там мне не будет угрожать опасность. Окрестности я знаю так, что проеду по ним с закрытыми глазами, чужаков здесь почти не бывает. Со мной всё будет отлично.
Хан опускает голову, сжимая кулаки. Несколько секунд он стоит молча, потом, не говоря ни слова, подходит к Шае и берётся за седельные ремни. Проверяет застёжки, подтягивает сумки, закрепляет плащ, который я взяла с собой в дорогу.
Когда заканчивает, просто отступает, не сводя с меня болезненно острого взгляда.
— Береги себя, Миравель. Да хранят тебя духи Эшры.
— Спасибо за всё, Хан. Пусть ветер ведёт тебя верной дорогой, — улыбаюсь я.
Он дёргается, будто в порыве обнять меня, но мой суровый предостерегающий взгляд останавливает друга.
Я легко взбираюсь в седло, чувствуя, как подо мной перебирает копытом землю Шая. Она будто понимает, что впереди нас ждёт не просто дорога, а новая жизнь.
Хан делает шаг назад, и я, не оглядываясь, трогаю лошадку.
Воздух ещё холодный, утренний, пахнет росой и степными травами. За спиной остаётся Железный Рог — дом, где я выросла.
Впереди Поющая гряда, чёрная цепь холмов, что тянется до самого горизонта.
Я пускаю Шаю в лёгкий галоп. Ветер бьёт в лицо, подхватывает косу, развевает накидку.
На востоке уже золотится край неба, и из-за гор вырываются первые лучи. Они разливаются по холмам, по травам, по тонким стеблям, блестящим от росы. И всё вокруг будто оживает.
Степь поёт. И я слышу её.
Каждое порыв ветра, как аккорд древней мелодии, которую знают только дети этой земли. Мелодии, которая играла здесь тысячи лет до нас, и будет играть ещё тысячи после. До самого конца времён.
И в этих предрассветных лучах, в шелесте трав, в пении птиц я чувствую себя частью этого мира.
Дочерью степей.
Свободной.
Дорога до племени занимает два дня.
Узкие тропы между холмами, мелкие ручьи, старые деревья, что тянутся вдоль границы леса… всё мне здесь знакомо до боли.
Последний раз я была с племенем деда, когда был самый первый бунт в Эшре. Тогда отец решил, что в Занраде и его окрестностях небезопасно. Мама взяла меня, и мы отправились к её отцу. В итоге выяснилось, что он тоже принимал непосредственное участие в бунте, поддерживая восстание, но мы этого не знали, когда ехали к нему.
Я достаточно плохо помню те месяцы. Кажется, мне было четырнадцать или около того. Я сильно заболела, меня подкосила лихорадка, но шаманка вылечила меня, за что дед был ей благодарен.
Прошлый император — отец Рана и Маардина — простил моего деда и многих других, кто тогда был на стороне бунтовщиков. Позволил им жить привычную жизнь и дальше.
Это был жест доброй воли. Старый император был драконом редкой мудрости. Он верил в добродетель не как в слабость, а как в высшую силу, способную удержать мир, а значит и Имрияс, от распада.
Война беспощадна. Она превращает людей в зверей, потому что иначе погибнешь. Старый император понимал это. Он знал: то, что делали на войне, нельзя нести в мирное время.
Нынешний бунт беспокоит меня. Я лишь надеюсь, что у всех, в том числе у Маардина, хватит мудрости и силы найти верное решение.
К вечеру второго дня над горизонтом вырастают силуэты шатров. Сначала они кажутся едва заметными пятнами среди холмов, но потом уже предстают передо мной огромным лагерем — живым и шумным. Дым костров идёт вверх к небу, пахнет кобылиным и мируньим молоком, мясом и полынью.
