Скандальная история старой жены (СИ) - Милославская Анастасия

Поворачиваюсь и вижу мужчину рядом с собой. Он сидит на краю кровати, склонившись ко мне.

Регаран. Это мой муж.

Полутень лежит на его лице, подчеркивая резкие скулы, жёсткий изгиб челюсти, тёмные, коротко остриженные волосы. На Ране простая серая рубашка, лунный свет скользит по его телу, выхватывая бронзовые оттенки шрамов на обнажённых предплечьях.

Его глаза светятся в полумраке, он тяжело дышит, а его огромная рука в перчатке покоится на моём бедре. Сорочка бесстыдно задралась. Мелькает глупая мысль, что во сне меня касались без перчаток. Но приснится может всякое…

— Что ты здесь делаешь? — выпаливаю я, выворачиваясь. — Мы скоро разведёмся.

— Ещё не развелись, а значит, я пришёл получить то, что моё по праву, — хриплым грубым голосом говорит он.

Я никогда не отказывала мужу в близости, несмотря на то, что наша первая брачная ночь стала для меня настоящим испытанием.

Ран возвращался с войны, приходил в мою спальню и брал то, что ему причиталось. Чаще всего в такие моменты он был пьян, видимо, на трезвую голову я была ему неприятна.

Я не знаю были ли у него другие женщины.

Рискну предположить, что да. Вряд ли здоровый мужчина его темперамента стал бы воздерживаться. Но я о любовницах никогда не знала, и это одна из немногих вещей за что я ему благодарна. Скорее всего он заботился о репутации императорского рода, а не о моём чувстве собственного достоинства, но это уже нюансы, которые с годами стали не так важны.

Я осторожно отползаю на другой край кровати.

— Прав у тебя больше никаких нет, как и у меня обязанностей, — отрезаю я. — Покинь мою комнату, пожалуйста.

Наши спальни совмещены, мне и в голову не пришло, что Ран заявится сюда! Иначе бы я закрыла дверь на ключ.

Он медленно встаёт и обходит моё ложе, приближаясь.

— Что на тебе надето? — взгляд мужа скользит по моим голым смуглым ногам, которые отчётливо выделяются на белоснежных простынях.

Я бросаю короткий взгляд на одеяло, небрежно лежащее на другом конце кровати.

— На мне ночная рубашка, — спокойно отвечаю я.

— Она короткая и прозрачная. Вырядилась, как шлюха. Ждала меня? Думаешь, если сможешь ублажить меня, получишь желаемое?

Я пропускаю оскорбление мимо ушей, поджимая губы.

Желаемое? Он говорит об отцовских землях? Я хмурюсь, пытаясь отыскать на лице мужа ответ.

— Ты сама написала мне письмо с просьбой приехать. Я здесь, жена. Можешь приступать, — лениво усмехается он, проводя тяжёлым взглядом по моему лицу и фигуре. — Хочу увидеть, как сильно ты хочешь получить землю обратно. И постарайся быть хоть немного отзывчивее, чем обычно.

Я написала днём и попросила о встрече перед отъездом, чтобы обсудить моё приданое. Но не думала, что встреча состоится ночью в спальне. Мне казалось, Регаран будет только рад, что больше не нужно поддерживать видимость брака и наступать себе на горло, приходя ко мне.

Холодный озноб бежит по телу.

— Я просила тебя приехать, чтобы поговорить о землях, торговать собой я не собиралась, — с трудом произношу я. — Ты просто отвратителен.

Ран снова опускается на край кровати в паре сантиметров от моих ног. Он склоняет голову, чуть улыбаясь уголком рта. В его глазах мелькает что-то тёмное и жёсткое, знакомое мне слишком хорошо.

— Перед Тейваром ноги раздвинула, а я для тебя отвратителен? Нравятся восемнадцатилетние юнцы?

У меня ощущение, что меня вываляли в грязи. Так паршиво я себя чувствую. Но молчу, до боли закусив губу.

Рука Рана ложится на мою щиколотку и медленно ползёт вверх по ноге:

— Как же ты собиралась меня убедить, Мира? Расскажи мне.

— Воззвать к твоей совести и справедливости, — бросаю я холодно, изо всех сил стараясь не показать, как сильно дрожу от прикосновений. Ладонь мужа уверенно, без стеснения, поднимается выше, замирая на моём обнажённом бедре. — Если они у тебя ещё остались.

Регаран усмехается низко, гортанно, будто услышал невероятно смешную шутку. Его взгляд цепко держит мой, не позволяя отвернуться.

— Совесть? Справедливость? Неужели ты настолько наивна?

Пальцы Рана бесстыдно движутся уже по внутренней стороне моего бедра, вклиниваясь между ногами.

Он не насильник. Никогда не заставлял меня, но ведь и я раньше не отказывала.

Нет… Не станет же он…

Я делаю глубокий судорожный вздох, когда рука останавливается в паре сантиметров от самого сокровенного места. Нужно вскочить и бежать прочь, но я боюсь провоцировать зверя. Он всё равно нагонит.

— Ты давно должна была понять, Миравель. Единственная справедливость в этом мире — это сила. А единственная совесть, которая у меня есть — это моя воля. Но я не хочу тратить время, и сразу озвучу предложение. Хочешь обратно земли — раздвигай ноги. И не строй из себя ледяную статую в постели. Если не хочешь — я встану и уйду. Но земли ты не получишь.

Я чувствую себя загнанной в угол.

Моя семья…

Отец не переживёт потерю ранчо, у него больное сердце. Что будет с братом, у которого жена и трое ребятишек?

Много поколений нашей семьи выросли на ранчо, это наша земля. Наша! Если откажу — всё пропало.

В конце концов я уже терпела близость Рана много раз, и мы правда фактически женаты. Смогу ли я потерпеть ещё раз? Безусловно.

Будет ли это испытанием? Наверняка.

Но что стоит моя гордость в сравнении с многовековым наследием семьи?

Ран встаёт, убирая руку с моего бедра, достаёт противозачаточное зелье из нижнего ящика тумбы — оно лежит там уже пару лет, ещё с его прошлого возвращения, и кидает зелье на кровать, ожидая, что я выпью его.

Я должна сделать выбор.

Я сижу, не сводя глаза с мужа, застывшего безмолвной статуей у моей кровати. Он нагло опускает взгляд на мою грудь, которую обрисовывает ночная рубашка, не оставляя простора воображению.

Ран красив, я всегда подмечаю это даже невольно. Любая бы подмечала. Что плохого в том, что тебя хочет такой шикарный мужчина?

Ничего. Если бы он просто хотел.

Если бы за этим взглядом — тяжёлым, прожигающим насквозь — не скрывалась необузданная властность, жажда подчинения и звериная жестокость.

Высокий, сильный, он словно выточен из самой тьмы и прочной стали. А лицо, будто высечено резцом воина и поэта одновременно: слишком резкое, но в тоже время гармоничное.

Но за этой демонически притягательной оболочкой — не мужчина.

Демон.

И сейчас демон хочет меня.

— Я не верю тебе, — отрывисто бросаю я. — Ты не вернёшь землю.

Ран слегка поднимает подбородок, и тень ползёт по его лицу, лаская кожу, как нежная любовница.

— Я когда-то лгал тебе, Мира?

Он всегда говорит правду. Как бы жестока и неприглядна она не была.

— Не лгал, — шепчу я.

— После развода земли перейдут тебе.

— Зачем ты делаешь это? Просто скажи, зачем? — в отчаянии вопрошаю я, поднимаясь на ноги и замирая напротив мужа. — Ты же ненавидишь меня, мы можем наконец-то избавиться друг от друга! Ответь, зачем ты пришёл в мою спальню?

Рука Регарана поднимается вверх и ложится на мою щёку. Его лицо становится злым. Кожаная перчатка скользит по коже, грубо оглаживая её. Палец мимолётно касается нижней губы, нажимая на неё.

Я дрожу, как лист на ветру, нервы натянуты до предела.

Ран смотрит на меня, и я вижу в этом взгляде не только злость. Там — голод.

— Ты смыла косметику, — внезапно говорит он.

И теперь похожа на дикарку.

— Придётся потерпеть.

В его глазах что-то вспыхивает, но тут же тонет в глубине зрачка.

— Я хочу, чтобы ты сказал, зачем пришёл в спальню? — продолжаю настаивать я.

— Отвечу, если и ты ответишь. Сколько у тебя было мужчин помимо Тейвара, и кто они?

Вопрос как пощёчина — настолько возмутительный, что я теряю дар речи. Грязный, унизительный, нарочно жестокий.

— Повтори, — шепчу я яростно, медленно подходя ближе. — Давай, Ран. Повтори это. В лицо. Женщине, которая ждала двенадцать лет, пока ты наиграешься в свои игры на войне! Женщине, которая была чистой, которую ты сам сделал её своей.