— Потому что если что-то пойдет не так, — я смотрю ей прямо в глаза, стараясь передать всю серьезность момента, — Валериус сдерет с тебя шкуру. Ты для них — просто служанка, расходный материал. А я…
Я вспоминаю слова Валериуса, которые подслушала возле шкафа.
— Я им нужна живой.
По какой-то причине Леннард лично заинтересовался мной. Даже если они меня схватят, у меня есть статус, который послужит щитом. В отличие от Мари, на которую Валериус уже точит зуб.
Мари пытается возразить, но я качаю головой. Моя совесть врача и просто человека не позволит подставить эту девчонку под удар.
— Стой здесь. Если услышишь шум — беги. Не оборачивайся, просто беги и делай вид, что ты здесь не при чем. Поняла?
Мари всхлипывает, но кивает.
Я делаю глубокий вдох, как перед сложной операцией.
Натягиваю маску на лицо, прикрывающую всё, кроме глаз. Беру в руки кружки с тёплым, подозрительно пахнущим чаем. Левой рукой, в кармане халата, сжимаю восковой шарик в пергаменте и маленький флакон с мятным маслом.
— Жди, — шепчу Мари и выхожу из-за угла.
Шаги по каменному полу гулко отдаются в тишине узкого коридора. Солдаты у двери мгновенно настораживаются. Их алебарды скрещиваются перед грудью с угрожающим лязгом.
— Стой! Кто идёт? — рычит один из них, тот, что повыше.
Я опускаю голову, делая голос тонким и заискивающим.
— Господа… меня прислали. От нового начальства, господина Вейна. Принесла вам согреться. Ночь холодная, а тут сыро…
Я протягиваю кружки. Солдаты переглядываются. Высокий хмыкает.
— От Вейна? Он о нас побеспокоился? Сомнительно.
— Да брось, Гарт, — говорит второй, пониже, но шире в плечах. — Чай как чай. А тут и правда прохладно, руки уже мёрзнут.
— Не смей ничего пить! — отрезает первый, Гарт. Его глаза, узкие и недоверчивые, сверлят меня. — А ты, уноси это. Приказов пить что попало от всяких служанок мы не получали.
Я делаю вид, что расстроилась, и делаю шаг ближе, почти навязчиво тыча кружкой ему в грудь.
— Да выпейте же, господин! А то меня потом отругают, что не угодила! Господин Вейн очень настаивал!
— Отойди! — Гарт грубо отталкивает мою руку. Я не сопротивляюсь. Наоборот, позволяю силе его толчка развернуть меня, делаю пару неуклюжих шагов и с громким, театральным вскриком падаю на колени.
Кружки вылетают из рук, ударяются о камень и разбиваются. Тёплый чай разливается по полу лужей.
— Ой-ой-ой! — причитаю я, собирая осколки и украдкой выливая на камень рядом с лужей содержимое флакончика с мятным маслом. Резкий, свежий запах мгновенно смешивается с травяным ароматом чая. — Теперь меня точно накажут! Всё пропало!
Солдаты смеются — грубо, издевательски.
— Дура тупая, сама виновата! — хохочет второй. — Убирайся, пока шкуру не спустили!
Я, всхлипывая, поднимаюсь, делая вид, что вытираю слёзы.
Прохожу мимо них, к тускло горящей масляной лампе, притворяюсь, что спотыкаюсь о неровный камень, и в момент падения ловким движением швыряю восковый шарик прямо в открытую чашу лампы.
Бульк!
Шарик с тихим плюхом падает в масло.
— Эй, осторожнее там! — рявкает Гарт, но уже без прежней злости, больше с раздражением.
— Простите, простите… — бормочу я, поднимаясь и, не оглядываясь, ковыляю обратно за угол, к трясущейся от страха Мари.
— Что… что случилось? — шепчет она, увидев мои пустые руки и разодранные колени. — Зачем вы их злили?
— Всё идёт по плану, — тихо отвечаю я, прислушиваясь. — Только не по первому. Поэтому, ждем.
Я отвожу её чуть дальше, в глубокую тень, но Мари не отстает с вопросами:
— А что должно случиться? Чего мы ждем? Я видела как вы что-то кинули в лампу…
— Ждем, пока подействует наш запасной план, — объясняю я тихо, но чётко, как лекцию студентам. — я кинула в лампу комочек воска, внутри которого — концентрат «ведьминой травы» и «сонных бутонов», смешанный со спиртом и маслом.
Мари смотрит на меня с немым вопросом.
— Но зачем?
— Их усыпят летучие алкалоиды. Как бы тебе объяснить… принцип похож на ингаляционный наркоз, только примитивный. Некоторые травы, когда их бросаешь в огонь распространяют свой запах по воздуху особенно сильно. Тоже самое сейчас будет происходить с беленой и маком.
Она кивает, начиная понимать.
— Когда воск в лампе начнёт плавиться от жара, он высвободит смесь. Благодаря спирту, она будет очень быстро испаряться и смешиваться с парами масла. Получится густой, ароматный дым. Но в этом дыме будут те самые вещества, алкалоиды. И когда охранники будут его вдыхать, они сначала почувствуют сухость во рту и головокружение, потом — тяжесть в веках, спутанность сознания, а еще минут через десять-пятнадцать их срубит в глубокий сон. Они даже не поймут, что происходит.
Мари смотрит на меня с таким смешанным чувством ужаса и восхищения, что мне почти становится неловко.
— Это… это же гениально. И страшно.
— В медицине много страшного, — сухо отвечаю я. — Главное — правильно рассчитать дозу и время.
— А зачем вам тогда понадобилось мятное масло?
— У белены довольно странный запах, особенно при нагревании. Стража может что-то заподозрить. А мята скроет этот запах, в итоге, слабость и головокружение они спишут на усталость и духоту.
Мы молча сидим в темноте, напряженно прислушиваясь.
Из-за угла доносятся обрывки разговора солдат один сказал что-то вроде «какая голова тяжёлая», другой, судя по звуку, прислонился к стене. Ещё через пару минут мы слышим глухой стук о камень и тяжёлое, ровное дыхание. Потом — второй стук, после чего наступает тишина, нарушаемая только храпом.
Я осторожно выглядываю.
Оба солдата лежат на полу у двери. Алебарды валяются рядом. Их груди равномерно поднимаются и опускаются.
Глубокая седация. Работает.
— Пора, — шепчу я Мари, передавая ей захваченную в хранилище марлю. — Намочи марлю, приложи к носу. И давай быстро. У нас не больше двадцати минут, пока они не начали приходить в себя.
Глава 72
Эйнар (несколько часов назад)
Я бегу к лечебнице, на ходу стирая сажу с лица мокрым обрывком халата. В легких все еще печет от химического дыма, но я должен выглядеть так, будто я — единственная точка опоры в этом безумии.
У главного входа — форменный ад. Дым уже редеет, превращаясь в призрачную дымку, но паника только набирает обороты.
Люди мечутся с пустыми ведрами, санитары пытаются выкатить каталки, пациенты сбились в кучу у ворот, кто-то рыдает, кто-то выкрикивает проклятия.
— Прекратить метаться! — ору я так, что связки начинают болеть. — Всем стоять!
На меня смотрят десятки испуганных глаз — санитары, младшие лекари, даже пара перепуганных стражников.
В отсутствие Ронана я здесь единственный, кто имеет хоть какой-то вес.
— Слушать мою команду! — я чувствую, как внутри закипает холодная, злая решимость. — Очага огня нет, это задымление в прачечной! Открыть все окна в южном крыле, проветрить коридоры! Санитары — вернуть пациентов в палаты, проверить каждого на предмет ушибов и повреждений. Лекари — ко мне в вестибюль, начинаем сортировку больных! Живо!
Мой голос звучит непривычно твердо. Люди подчиняются инстинктивно, хватаясь за приказы как за спасательный круг. Хаос начинает медленно превращаться в организованную работу.
Я медленно прохожу через вестибюль, отдавая еще несколько коротких распоряжений, направляя потоки людей. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Каждый шаг дается усилием воли.
Я ищу его.
Ищу Ронана.
Глаза скользят по лицам, заглядывают в открытые двери процедурных.
Его нигде нет.
Зато повсюду солдаты Леннарда. И многие из них — ранены.
Это явно работа Джареда Морана.
И несмотря на всю ситуацию, на страх за Ронана и Ольгу, на усталость, где-то глубоко в животе шевелится темное, гадкое чувство.
Злорадство.
