Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

– Dummkopf! – бормочет у меня за спиной Щука. – Взяли моду – ежели сервитут, то импланты носить! Сколько раз уж было говорено: здесь! Вам! Не Сан! Себастьян!

С последними словами он методично рубит чеканом мерзлявца, который, оказывается, стоял за дверью.

Фудкорт и вправду представляет собой каток: всё затянуто корочкой льда, местами даже сугробы лежат. А под потолком, перекрывая стеклянный купол, пульсирует искаженное пространство портала. На наших глазах оттуда с протяжным «ы‑ы‑ы» вываливаются три мерзлявца, шмякаются на лед и, поднявшись, начинают весьма бодро куда‑то ковылять. Черт возьми, да там мужик барышне руку подал! – как пять минут назад я – Арине.

Щука с руганью вскидывает дробовик, но выстрелить не успевает.

Успевают до него.

С другого края фудкорта слитно бахает и стрекочет, и мерзлявцы опять валятся на пол. Слышится чей‑то победный клич.

Однако за этим…

– Х‑ХУ‑У! –выдыхает весь фудкорт.

Ещё откуда‑то – с третьей стороны, от витрин с надписью «Bliny Sibirskie Bogatyrskie» – несется снежно‑ледяной шквал. Натуральная стена снега, в которой мелькают здоровенные ледяные копья – эдакие веретёна.

К счастью, летит это всё не в нас, а туда, откуда стреляли. Там раздаются одновременные хруст, грохот, скрежет и задушенный крик «Трифон, падла!»

– Отморозко! – тыкает пальцем Арина. – Где‑то в блинах сидит!

– Как мой ни пламенен гнев, но раздумье полезнее будет, – дергает куцый ус дядя Коля. – Сначала этот вот ветродуй надо прикончить, потом уж порталом займемся. Там концентрация потребуется, а в таких условиях…

– Ну а как до него доберешься? – возражает Щука. – Пока добежишь – сдует. И гранату туда не докинешь… Я вот, например, на льду – как корова…

– Так мы с Егором направим тебя, – аргументирует дядя, – поможем добраться. Ты что думаешь, два аэроманта отморозко не передуют? А там уж ты сам, гранатой или топориком – на твое усмотрение.

– Николай Фаддеич! Это будет тройная премия!

– Славою гордый кхазад, беспредельно корыстолюбивый!…Иди уже!

На лице у Арины крайне сложное выражение, свидетельствующее не то о ее отношении к этому на ходу рожденному плану, не то о ее отношении к финансовым распоряжениям Гнедича. А скорее всего, о совокупном отношении к происходящему.

Тем не менее, Щука и дядюшка начинают действовать.

С воплем «А‑а, ненавижу, сука, лёд!» гном вбегает на каток фудкорта, перескакивает через пару поваленных стульев, успевает подхватить пластиковый столик.

– Х‑ХУ‑У!

Порыв ледяного бурана несется к нему.

– Х‑ха! Помогай, племяш! – встречно‑боковой порыв, созданный Гнедичем, сбивает поток, созданный отморозко.

Опять начинается ад, где летают стулья, столы и новогодние украшения. Звук такой, точно великан рвет ткань.

Щука, кажется, успевает отбить столиком, что у него в руках, нацеленные ему в грудь сосульки, а потом столик улетает, а кхазад падает.

Не знаю уж, что там дядя имел в виду под «направим» – в задницу, что ли, кхазаду дуть, чтобы того гарантированно угробить? – поэтому просто стараюсь держать над лежащим Щукой воздушную линзу, чтобы гнома не зашибло.

В какой‑то момент ветра немного стихают: кхазад вскакивает и снова кабанчиком прет в сторону богатырских блинов. Не добегая, размахивается, и…

– Frohes Fest, нах! – отправляет в полет…

Нет, не гранату. А связку петард, которую он прихватил на ярмарке. Бережливый!

…Я, как могу, корректирую полет этого снаряда. Ну а что остаётся делать?

Бах, бах, бах!

Из‑за витрины с блинами, точно ошпаренный кот, вылетает отморозко. Это такой же мерзлявец, как и прочие, только мелкий какой‑то, диспропорциональный. На Соловья‑разбойника похож из старого фильма! Щука взмахивает чеканом, промахивается… Отморозко проскакивает у него под локтем, а кхазад, поскользнувшись и дернув ногами в воздухе, с воплем шмякается на задницу.

В этот момент снова врубается свет.

И одновременно с ним – музыка!

Под грянувший полонез на льду появляются две… снегурочки.

Натурально, снегурки! Две барышни в бело‑синих платьях, с русыми волосами. Одна, кажется, даже в кокошнике – или что там у нее на башке⁈ Некогда выяснять!

Потому что в руках у этих хтонических дев огромные ледяные серпы! И со скоростью, не уступающей холодрыгам, снегурки скользят прямо к Щуке – точно две фигуристки‑синхронистки, красиво перелетая через стулья и трупы.

– Х‑ХУ‑У! – лепит отморозко в нашу сторону, вспрыгнув на столик.

Бум! – гремит воздух, наполненный льдом, от столкновения со встречной волной, запущенной Гнедичем.

– Rett hilfe! – орет Щука.

Тыщ, тыщ! – рвутся где‑то петарды.

А из портала вываливаются еще два мерзлявца, совершенно дезориентированных.

У меня в голове только одно.

Воздушное лезвие!

И я должен создать его, не видя, где создаю.

Потому что в этой сраной пурге, поднятой Гнедичем и отморозко на пару – ни черта не видно!

…Я должен создать воздушное лезвие прямо сейчас – между летящими ледяными фуриями и телом гнома.

…И я создаю его.

– Ах‑х! – звучит где‑то посреди бурана.

Дзынь! – точно струна порвалась.

Бах, бах! – последние несколько петард.

Дум‑дум‑дум! – звучит полонез.

– Зевс, боэ! – невнятно, но громко вопит Гнедич, обрушивая воздушный молот на отморозко.

Тварь валится на раздавленный молотом столик.

…А я бросаюсь помогать Арине, которая тащит здоровенный огнетушитель туда, где рвались петарды. Кажется, мы вдвоем единственные, кто об этом подумал.

– Две пассифлоры и актинидия! – негодует девушка. – Столько труда было вложено – чтобы что? Чтобы спасти кхазада, который сам себя захотел убить?

Ближе к «Богатырским блинам» лежит Щука, засыпанный снегом – всё, что осталось от снегурок, напоровшихся на воздушное лезвие. А рядом с ним – два мерзлявца и одна холодрыга, которых никто из нас не заметил. Каждый из монстров обвит толстой зеленой лианой – те торчат из расколотых керамических горшков. Горшки шмякнулись сверху, с галереи оранжереи. Явно не сами собой! Две пассифлоры и актинидия, которые обратились в шевелящую инопланетную флору с шипами, надежно удерживают хтонических тварей.

– Копчик отшиб, scheiße… – бормочет кхазад.

Арина, кажется, с трудом удерживается от того, чтобы полить гнома из огнетушителя. Тем более, что в «Блинах» всё оказалось в порядке. Ну, если не считать разоренных нашим соловьем‑разбойником холодильников с морожеными блинами. И копоти от петард.

– Премия в шесть окладов – твоя, друже! – радует Щуку подоспевший Гнедич. – Сделаешь себе новый копчик, титановый!

– Импланты, Николай Фаддеич, это ересь, – бормочет гном, который так и лежит в снегу, точно жук на спинке. – Щас я себе и поясницу застужу, gott verdammt…

– Портал! – сурово напоминает Арина. – Закрываем! Егор, ты умеешь?

– Вообще‑то нет, – признаюсь я. – Могу только ману влить.

– Годится! – кивает Арина. – Господин Гнедич?

– А может, уже ну его? – отмахивается тот. – Скоро сам схлопнется! Гляньте, свет появился! Да и мерзлявцы перестали выпадать… Может, пока никого нет, в ресторан? Устроим небольшой пир во время чумы?

– И меня отнесите, – хрипит Щука. – На воздушной подушке только, Николай Фаддеич, а не как в тот раз!

Из серой тучи под потолком выпадает еще один белый ходок – и ковыляет прочь.

– Николенька, – рявкаю я, скопировав обращение бабушки Гнедича. – Строгановы платят долги, или как ты там говорил? Еще ничего не кончилось, городу нужна наша помощь! Закрываем портал!

– Ладно‑ладно, Егор, чего ты? – бормочет дядюшка, глядя на меня с удивлением. – Айн момент, как говорит Щука…

Мы возимся минут пять, пока внизу группка казаков, судя по голосам, разбирается с остатками мерзлявцев. Наконец, портал исчезает – вместо него снова купол с вечерним небом, и луну видно. Но Арина глядит с горечью на пожухшую – даже отсюда видно! – зелень на галерее. Щука встал; с кряхтением разминает задницу, пинает ногами сугробы, в которые превратились снегурочки, бормочет что‑то про «выпарить».