Мари сжала пальцы — нити магии лопнули.
Это был провал. За две минуты.
Просто она вспомнила их. Глаза того наглеца.
Они серые, как сталь на морозе: ни искры, ни тепла в них, только равнодушие.
Немного боли, немного иронии. Интересная смесь.
Она бы его нарисовала.
Даже когда они спорили из-за того чёртового пирога, они были равнодушно-ироничными, и только на мгновение, когда он назвал её невежественной, в них мелькнуло… что-то.
Мария сглотнула.
Она не желала вновь встречаться с ним даже ради того, чтобы запечатлеть его образ на бумаге. Изобразить его. Сердцебиение, подобное набату, было ни к чему. Она один раз уже убежала так стремительно, что забыла пирожки с картошкой в пекарне.
— Где твои мысли, Птенчик?
— Кушать хочется, — вздохнула Мари, заметив, как на траве появилась роса — словно кто-то намеренно рассыпал капли.
Над землёй поднимался туман — мягкий, бесформенный. Он только зарождался, а уже пугал.
Мор приблизилась, поглаживая ледяного волка по шее. Это существо, живое, но застывшее, скоро обретёт свободу, как только Мари покинет поляну. А на следующий день оно вернётся по приказу своей хозяйки, ведь в этих землях всё подчинялось её воле — и мороз, и холод замка, и Грег, и зеркала. Но была ли сама Мор живой?
Она казалась воплощением февральской стужи — той, что щиплет щёки, заставляет слезиться глаза и коченеть пальцы. Её хриплый голос напоминал скрип трескающегося льда. Тон вызывал мурашки. Несомненно, она аристократка. Об этом кричали осанка, манеры и властность, даже не замок за её спиной.
Внешне можно было дать ей лет двадцать, но сколько же на самом деле?
— Так сходи в Итье, — беззаботно бросила Мор, продолжая гладить волка. — Развейся, перекуси, купи хлеба и яиц.
Иногда у Марии складывалось впечатление, что Мор хочет, чтобы она привыкла к этому миру. Замку. Людям.
— Тренировка окончена? — с недоверием уточнила Мари.
Мор почему-то напряжённо кивнула.
И без лишних вопросов она сорвалась в свои покои. Комнаты.
Ей нужно было хотя бы немного вжиться в местные обычаи, чтобы избежать этих взглядов — пронзительных, подозрительных, навешивающих на неё ярлык сумасшедшей. И тот мужчина, похожий на кусок японской стали, похоже счёл её такой. Немного обидно даже.
Торопливо меняя платье, Мари спешила туда, где тепло. Где нет колющего холода хрустального замка. И неважно, что она больше пяти часов просидела во внутреннем дворе этого самого замка практически полуголая — в одной сорочке и босиком.
На её ступнях всё ещё оставались следы ржавых травинок.
Видимо, ещё Мор опасалась, что без передышки Мари может сломаться — а ей требовался послушный инструмент.
Мари выбежала из замка, стремительно направляясь по тропе, показанной ей Грегом. Она даже забыла косынку, оставив свои короткие волосы на всеобщее обозрение. Мешочек с деньгами оттягивал небольшую льняную сумку на плече, пока туман медленно полз по земле, подбираясь к замку. Стоило Мари выйти к берегу реки, как она поняла: в стороне деревни тумана не было. Совсем. Что странно.
Ступив на тёплую оживлённую улочку, Мари вздрогнула — после ледяных полов замка почва казалась живой, пульсирующей. Было ещё несколько часов до заката, и она с облегчением вдохнула: здесь нет тяжёлого аромата древних дубов и гробовой тишины хрустального замка — только смех детей, лай собак и перестук колёс по брусчатке.
Она шла медленнее и внимательнее, чем накануне.
Не нужно было отводить взгляд, делать вид, что она знает, куда идёт. Мари внимательно изучала всё вокруг: резные вывески над лавками, яркие ткани, свисающие с карнизов, корзины с фруктами и разнообразные товары на витринах.
Внимание цеплялось за мелочи: за то, как торговка в пёстром платке перекрикивается с соседкой, как мальчишка в залатанной рубашке гоняет по мостовой деревянный обруч, как старуха у колодца с розовой шалью медленно крутит ворот, напевая что‑то себе под нос. Люди здесь двигались, разговаривали, смеялись — не как фигуры в сюжете чужой сказки, а как те, кто живёт, дышит, мечтает.
Мари притормозила у лавки с пряностями.
Хозяин, усатый мужчина, заметил её интерес и без слов протянул щепотку сушёного шафрана. Она осторожно понюхала — терпкий, игривый аромат паприки ударил в нос, и вдруг вспомнилось бабушкино жаркое детство.
Прогуливаясь по улочкам, Мария остановилась у фонтана на центральной площади, где вода с тихим, убаюкивающим плеском падала в каменный бассейн. Опустила пальцы в прохладную влагу. Улыбка сама тронула губы: вот оно, движение. Где‑то за спиной смеялись девушки, звенели бусы, перекликались торговцы — какофония жизни, в которую так хотелось вплестись и в которой она была чужой. Мари закрыла глаза, впитывая этот шум, их жизнь… и на секунду позволила себе забыть, кто она на самом деле.
Серёжки обожгли напоминанием.
Через несколько часов она насильно окажется в Хрустальном замке, где даже дыхание, а не движение — целый ритуал.
— Эй, ты! — мужской бас, грубый и резкий, за её спиной. — Как ты посмел своровать у меня с прилавка?!
— Это лишь одно яблоко…
Мари выдернула руку из воды. Холод капель остался на пальцах, но внутри уже разгоралось пламя негодования. Развернувшись, она поспешила к месту ссоры, чувствуя стук сердца в висках.
У лавки уже столпились зеваки. Люди наблюдали с холодным любопытством, словно за цирковым представлением.
Крупный мужчина в засаленном фартуке нависал над худым мальчишкой. Он сжимал его локоть, а в другой руке держал плетёный кнут. Мальчик, которому было чуть больше десяти лет, съёжился и прикрыл ладонью карман, из которого выглядывал край красного яблока.
— Как ты посмел…
Мужчина ударил хлыстом по пыльной, замёрзшей земле.
Толпа ахнула.
— Прекратите! — Мари шагнула вперёд, видимо, отчаянная смелость подтолкнула.
Торговец обернулся, и в глазах его мутных вспыхнуло раздражение:
— А ты кто ещё такая? Чужачка! Иди куда шла!
— Он же ребёнок, — Мария Малинина не отступила. Не могла. Хотя внутри всё остро сжалось. — Вы делаете ему больно!
Толпа шепталась. Кто‑то хмыкнул, кто‑то кивнул в её сторону — но ни один из них не сделал шага вперёд. Никто не вступится за чужачку? А за мальчишку?
Торговец не колебался. Отшвырнув ребенка, он сделал пару шагов к ней и схватил за запястье. Она невольно вскрикнула. Боль, казалось, оставит след на коже — грубая, мозолистая ладонь — держала крепко.
— Ладно, — процедил зло, и дыхание, тяжёлое, зловонное, коснулось её лица. — Ты заплатишь за него, голубушка. Десять сикелей!
— Десять… — выдохнула шёпотом.
— Так много…
— Почему десять…
Недоумевала толпа.
— Что… — начала Мари, но слова застряли в горле.
За спиной шептались местные — те, за кем она наблюдала, пока гуляла, те, чьи жизни казались ей такими свободными и счастливыми. Теперь они смотрели с холодным презрением. Их взгляды излучали отстранённую враждебность. Губы неодобрительно поджаты.
Они не вмешаются.
— Я верну его! И оно стоит три! — вдруг выкрикнул мальчишка и швырнул в плечо мужику злосчастное яблоко. К удивлению Мари, он не убежал, и его голос, дрожащий, но упрямый, прорвался сквозь гул толпы.
Покатившись по земле, красное яблоко замерло у её ног, словно насмехаясь. Мари замерла, глядя на него.
— Заткнись, щенок! — рявкнул торговец, сильнее сжимая её запястье. — Эта девица не смела открывать рот! Ты кто вообще такая…
Мари сделала глубокий вдох. Это несправедливо. Это всё так несправедливо, больно. И она сорвалась. Не словами — движением. Резким, почти инстинктивным. Пальцы сами сложились в знак, который Мор вбивала в неё эти дни изнурительных тренировок. Должен же быть прок от этой магии?
