Боярский сын. Отрок (СИ) - Калинин Алексей

Дверь приоткрылась, и в кабинет плавно, словно лебедь по водной глади, вплыла его супруга Алевтина Сергеевна. На ней было безупречно сидящее домашнее платье из темного шелка с золотой вышивкой. В руках она грациозно несла небольшой серебряный поднос. Фамильный, с гербом. На подносе исходили паром две изящные фарфоровые чашки с кофе, стоял пузатый молочник и хрустальная сахарница.

Фрол Терентьевич медленно перевел взгляд с мониторов на жену. Его густая бровь вопросительно поползла вверх.

— Алевтина? — в его голосе прозвучала холодная нотка удивления. — Разве в нашем доме закончилась прислуга? Почему ты сама носишь подносы, словно горничная?

Супруга мягко улыбнулась той самой нежной улыбкой, которую репетировала десятилетиями.

— Просто хотела сделать тебе приятное, Фрол, — проворковала она, ставя поднос на край его рабочего стола. — Ты заперся в кабинете, весь в делах, в заботах клана. Я решила сама приготовить твой любимый руссиано. Захотелось провести пару минут в тишине и выпить кофе вместе с любимым мужем. Разве это преступление?

Князь ничего не ответил. Он молча, с непроницаемым лицом сфинкса, наблюдал за тем, как Алевтина Сергеевна склонилась над столом. Как её изящные пальцы взяли молочник. Как белая струйка молока закрутилась в темной глубине руссиано. Как она аккуратно зачерпнула серебряной ложечкой порцию сахара, опустила в чашку и принялась неторопливо, с тихим мелодичным звоном, размешивать напиток.

Ну прямо-таки идеальная картина семейной жизни. Тишь и гладь, как на поверхности красивого пруда.

Ага! Это если не знать, какие черти водятся в этом омуте!

— Скажи мне, душа моя, — нарушил тишину Фрол Терентьевич, когда ложечка опустилась на блюдце. Его тон был обманчиво мягким, почти ласковым. — Эта трогательная забота… это попытка загладить свою вину за неудавшееся нападение на младшего Ярославского?

Дзинь!

Чашка в руках Алевтины Сергеевны предательски дрогнула, ударившись о блюдце. Горячие коричневые капли кофе с молоком брызнули через край и безжалостно запятнали перламутрово-белый маникюр.

В кабинете повисла звенящая, тяжелая тишина.

Алевтина Сергеевна поспешно поставила чашку на стол, достала из кармашка платок и принялась оттирать пятна с пальцев. Её лицо слегка искривилось, но она тут же взяла себя в руки, нацепив маску искреннего недоумения.

— О чем ты говоришь, Фрол? — она нервно рассмеялась, не поднимая на мужа глаз. — Какое нападение? Какой Ярославский? Я весь вчерашний день провела в спа-салоне, а потом у модистки… Ты же знаешь, я совершенно не лезу в твои родовые дела.

Князь Долгополый откинулся на спинку кресла, хмыкнул и медленно, с явным разочарованием, покачал головой.

— Плохо играешь, Аля. Очень плохо. Стареешь, — он вздохнул, сплетая пальцы на животе. — Видишь ли, когда этот сопляк Елисей раскидал в парке основную группу нанятых клоунов, двое проявили чудеса сообразительности и бросились наутек. Службу безопасности Ярославских они миновали, а вот мои люди их перехватили.

Алевтина Сергеевна замерла, прижав испачканный платок к груди. Краска стремительно покидала её лицо.

— Их допросили, — буднично продолжил Фрол Терентьевич, словно обсуждал котировки акций. — Очень обстоятельно допросили. Узнали много интересного про бар «Тёмная лошадь», про щедрую даму в маске и про её очаровательные ручки с перламутровым лаком. Правда, после допроса этих двоих пришлось убрать. Прикопать в лесочке. Чтобы они, не дай бог, не распространялись о том, в КАКОМ месте им задавали вопросы и чей приказ они выполняли в том парке.

Он резко подался вперед, опираясь локтями о стол. Холод в его глазах сменился свинцовой тяжестью.

— А теперь ответь мне, жена: почему ты меня ослушалась? Зачем начала своевольничать? Я же ясно сказал: Елисей Ярославский сейчас — фигура на моей шахматной доске. На моей! У меня всё под контролем, всё продвигается ровно так, как надо нашему роду. Твоя жалкая выходка с наёмниками могла сорвать мне комбинацию, которую я выстраивал месяцами!

Алевтина Сергеевна задышала часто и прерывисто. Идеальный образ покорной супруги рассыпался на глазах. Губы задрожали, а в глазах блеснули злые, истеричные слезы.

— Я… я не могла иначе! — голос княгини сорвался на визг. Она скомкала платок в кулаке. — Да, я нарушила приказ! Но ты не понимаешь, Фрол! Эта обида… она не перестает терзать меня изнутри! С тех самых пор, как Ярославские унизили нашу семью, как они смотрели на нас сверху вниз! А теперь этот щенок вдруг начинает строить из себя героя⁈ Я хотела, чтобы он сдох в какой-нибудь грязной подворотне! И чтобы Святослав захлебнулся горем!

Она тяжело дышала, грудь высоко вздымалась. Признание вырвалось наружу, оставив её опустошенной и жалкой.

Фрол Терентьевич выслушал эту тираду с выражением полного спокойствия. Он не переносил истерик. Особенно истерик, которые стоили ему денег и нервов.

— Обида её терзает, — сухо процедил он, поднимаясь из кресла. Возвышаясь над съежившейся женой, он казался отлитым из гранита. — Запомни раз и навсегда, Алевтина. Твои эмоции не должны мешать моим планам. В играх высшей аристократии выживают только те, у кого вместо сердца гранитный камень. Но… отныне я не буду просить тебя не лезть в мои дела.

Он обошел стол и встал прямо перед ней.

— Нет, моя дорогая. Теперь это не просьба. Это прямой приказ Главы Рода. И если ты еще раз посмеешь его нарушить… если ты сделаешь хоть один неосторожный шаг за моей спиной… ты рискуешь оставить меня вдовцом. Ты меня поняла?

Алевтина Сергеевна отшатнулась, словно от физического удара. Её рука судорожно дернулась, задев край подноса.

Опрокинутая чашка с глухим стуком покатилась по столешнице. Горячий кофе водопадом хлынул вниз, прямо на персидский ковер ручной работы, оставляя на густом ворсе уродливое темное пятно.

Но княгиня даже не посмотрела на испорченную вещь. Колени подогнулись. Она тяжело рухнула на колени прямо в растекающуюся кофейную лужу, пачкая подол дорогого шелкового платья.

— Фрол… прости… умоляю… — залепетала она, протягивая дрожащие руки, пытаясь схватить мужа за штанины. — Я больше никогда… клянусь…

Князь Долгополый брезгливо поморщился и сделал шаг назад, избегая прикосновения её рук, словно она была прокаженной.

Не проронив больше ни слова, он спокойно взял со стола свою нетронутую чашку кофе. Развернувшись спиной к рыдающей на ковре жене, Фрол Терентьевич подошел к огромному панорамному окну.

Там, во внутреннем дворе особняка, суетилась охрана, а его сын Глеб как раз садился в бронированный лимузин. Всё шло своим чередом.

Князь сделал небольшой глоток, оценив крепость напитка, и равнодушно уставился вдаль, пока за его спиной давилась слезами та, с которой он прожил не один десяток лет. Кофе и впрямь был хорош. Жаль только ковер. Впрочем, и ковры, и жен иногда приходится менять, если они приходят в негодность.

Сергей Косматов, наследник небедного, но не слишком знатного рода, мерил шагами пространство между партами. Лицо его было мрачнее тучи. Вчерашние новости о том, что «бездарь» Ярославский не только выжил, но и обзавёлся классной рубиновой «Ладой Стрела», жгли ему душу каленым железом.

За первой партой, развалившись так, что трещало дерево, сидел Борис Ковальков — здоровяк с интеллектом табуретки и кулаками размером с пивные кружки. Рядом с ним, словно жердь, притулился Семён Престолов — тощий, бледный тип с бегающими глазками и талантом к мелким пакостям.

Элитный клуб по интересам «Как бы испортить жизнь засранцу Ярославскому» может считаться открытым.

— Нет, мы не можем просто так это оставить! — Косматов резко развернулся, едва не снеся локтём глобус. — Этот выскочка ходит по Академии так, будто ему принадлежит весь мир! Видели, как он сегодня с японкой сюсюкался? А Шумилова? Она же на него пялилась, как на героя-освободителя! Надо его опустить с небес на землю. И желательно хлебальником в грязь.